Искатель, 2012 № 10 - Журнал «Искатель»

его концерне «Макойл» сейчас больше можно было узнать из газет. Игорь Лабода — полковник ФСБ, и этим все сказано. Об издательстве «Альмо» сообщалось много, но это нормальные дрязги внутри фирмы: у кого какая ориентация, кто кого подсиживает, кто под кого ложится.

Интереснее всего была биография депутата Шишова. Это он сейчас — депутат, а десять лет назад — партийный функционер правого толка. Пятнадцать лет назад — заключенный мордовских лагерей, а до этого — скромный учитель истории.

Сел Шишов по глупости, но, вероятно, сейчас благодарит за это судьбу... вероятно, начитавшись сказок Андерсена, учитель Шишов решил сообщить народу, что король-то — голый.

Прямо на школьной машинке он напечатал два десятка листовок и расклеил на соседних домах. Содержание было очень скромным, а именно: «Люди, посмотрите сами. Наш Генсек Черненко — старый маразматик».

Это было правдой, но чекисты схватили его «чистыми руками» и с «холодной головой» отправили в суд. Там удалось «доказать», что Черненко — не старый маразматик, а молодой и мудрый руководитель. Следовательно, учитель Шишов — клеветник и будет три года париться в мордовских лагерях.

В рассаднике антисоветчиков Шишов провел всего год, но получил звание борца за свободу и приобрел друзей-уголовников, которые вскоре вознеслись к вершинам власти и его потянули за собой.

Больше всех Савенкова интересовал пятый «ферзь» — Юрий Игоревич Воловик. Он единственный мог еще быть в Москве. Должен был быть! Идет следствие, а он — основной свидетель. Он же и потерпевший — его машину разнесло на куски. Правда, пока он не подозреваемый и подписку о невыезде у него, очевидно, не брали.

Набирая номер И НИР, Института новой истории России, Савенков успел сообразить, что это телефон секретаря директора и что еще три дня назад по нему ответила бы та самая молодая женщина, которая...

— Институт истории. Смирнов у телефона.

— Простите, господин Смирнов. Я хотел бы поговорить с доктором наук Воловиком.

— Нет его.

— А с кем-нибудь из его отдела?

— Так никого же нет.

— А руководство?

— Никого нет! Я один на посту. Все на похороны уехали. У нас тут такое приключилось... Террористический акт в обеденное время. Явный чеченский след.

— Где похороны?

— На Преображенском.

— Когда?

— В четырнадцать ноль-ноль.

Преображенка — на другом конце Москвы. С учетом московских пробок добираться на машине до кладбища — часа полтора. На метро можно добраться за час.

Путь от метро до кладбища проходил через рынок: обычный московский, с бананами и куриными окорочками, с веселым гомоном, с запахами подгнивших фруктов и шашлыка. Возможно, в другое время Савенков пофилософствовал бы и даже сочинил глубокий афоризм типа «от рынка до смерти четыре шага». Но сейчас он спешил. Если не отловить процессию у ворот кладбища, можно потеряться на его старинных аллеях.

Савенков ругал себя зато, что не спросил у Смирнова фамилию покойной. Если он наткнется на несколько похорон, придется спрашивать обтекаемо: о жертве взрыва, например. Не искать же любовницу историка Воловика...

Преображенское кладбище — старинное и в некотором смысле престижное, не для каждого. От главного входа веером расходятся аллеи с огромными мраморными крестами и склоненными ангелами.

Перед конторой кладбища многолюдная, разновозрастная толпа формировалась в процессию: впереди — закрытый гроб, за ним убитые горем родственники, потом друзья с венками и замыкающая группа — товарищи по работе^ сотрудники Института новой истории.

Наметанным глазом Савенков определил также минимум пять-шесть личностей, находящихся, как говорят, «при исполнении». Дело вела прокуратура, и этотчогли быть и следователи, и оперативники из МУРа. У двоих из них были зажаты под мышкой сумочки-визитки или барсетки. В них явно находились видеокамеры, и ребята двигались неестественно, выставляя вперед правое плечо и стараясь крупным планом взять лица всех присутствующих.

Это странно, но давно известно, что убийцу часто тянет и на место преступления, и на похороны своих жертв. Не всегда, но часто.

Савенков даже представил, как в кабинетах в присутствии друзей и сослуживцев будут многократно крутить эту запись, выясняя кто есть кто. В конце концов останется двое-трое непонятных, а значит, подозрительных личностей, среди которых будет и он, Игорь Савенков. Не самый лучший вариант, но иного выхода нет. Надо пристроиться к шествию и найти Юрия Воловика. Кто-кто, а он должен здесь быть. Миссия незавидная. Все взгляды будут устремлены на того, в чьей машине погибла секретарша. А в глазах суровое или ехидное любопытство и нескончаемые вопросы: «И зачем она поехала к нему днем? Что она в нем нашла? А не он ли ее убил?»

После нескольких поворотов процессия остановилась и неторопливо сгрудилась вокруг свежей могилы рядом с крестом, на котором еще читалось «Тайный советник Брюсов...». Особенно поразила Савенкова, пробравшегося в первые ряды, дата смерти сановника: седьмое ноября тысяча восемьсот девяносто седьмого года. Знал бы тайный советник, что произойдет ровно через двадцать лет после его ухода. А затем двадцать лет спустя, в ноябре тридцать седьмого...

Невысокий мужчина с бегающими глазками начал траурный митинг. Савенков впервые услышал имя погибшей секретарши: «Наташа Брюсова была замечательным человеком. Добрая мать, верная жена...»

Еще несколько человек что-то говорили. Потом — короткое отпевание прямо у могилы. Половина присутствующих начала неумело креститься, часть отошла в сторону. Кое-кто вытащил сигареты и удалился на соседние аллеи.

Савенков догнал женщину средних лет и начал ее расспрашивать:

— Вы из института истории?

— Да.

— Я не очень хорошо знаю детали трагедии... Простите, не представился. Савенков Игорь Михайлович.

— Очень приятно. Елена Жуковская.

— Жуковская? Удивительно. Погибла — Наташа Брюсова. Вы — Жуковская. А ваш начальник, вероятно, — Пушкин?

— О нет! Руководство у нас обычное. Не из родовитых. Директор института — Ковалев, а мой начальник отдела — и вовсе Воловик.

— Да, фамилия основательная. Представляется украинская степь, чумаки на возах и главный погонщик волов с усами