Письма из тишины - Роми Хаусманн

– С мамой. Ты хотел что-то сказать о маме.

Моя Вера… Я улыбаюсь.

– Она была такой красивой… – Я смотрю в окно, на небо. – Ты ведь помнишь, какой она была, София? Помнишь?

– Конечно, пап. Она была очень красивой.

– И не только снаружи, правда ведь? Внутри она тоже была красивой. Верила, что истинная суть человека заключена в его сердце.

– Да. Мама была особенной.

– А я изо дня в день резал грудные клетки, чтобы снова и снова убедиться: сердце – это просто кусок мяса. Но твоя мать… она была безнадежным романтиком. Всю жизнь полагалась на этот кусок.

Я вздыхаю. И вдруг вспоминаю, почему вообще заговорил о Вере. Наверное, хорошо, что она не видит происходящего, ведь истинная суть человека находится совсем не в сердце. Она – в голове. В лобной доле. Lobus frontalis.

– Да, мама была особенной. И будь она здесь, то посоветовала бы тебе дать Клаусу шанс. Он ведь и правда компетентный врач. И чуткий к тому же.

Я смотрю на Софию. Длинные, окрашенные в черный волосы оставили на футболке влажный след. Должно быть, она была в душе, когда ей позвонили из клиники.

– И с чего ты взяла, что он «компетентный»? Только потому, что на нем белый халат?

– Халат, папа.

Я уже открываю рот, чтобы возразить, и София добавляет:

– Прости. Я думала, тебе будет спокойнее с человеком, которого ты знаешь, чем с каким-нибудь чужаком, для которого ты – просто медкарта. Тем более что вы с Клаусом долго работали вместе. Он твой друг.

Звучит как вопрос. Не вижу смысла отвечать. Клаус Деллард никогда не был моим другом. Он – надутый индюк. Я и раньше терпеть его не мог. А теперь и подавно.

Мы молчим, молчим довольно долго. Потом София говорит:

– Я звонила Рихарду насчет твоей машины. Он заедет за ней после работы.

– Ага… – Значит, я все-таки приехал в клинику не на автобусе.

Точно. Не на автобусе. Да. Темно-зеленый «Сааб» 2011 года выпуска, стоит там, на этой, как ее… морковке у клиники.

– Рихард – это…

– Твой муж. Я не идиот, София.

– Я вовсе не хотела…

– Помолчи.

София послушно замолкает. И правильно – тишина лучше. Впрочем, спустя два светофора мне уже стыдно. София была такой крошечной, когда родилась… Совсем червячок. Снова смотрю налево.

– Ты у меня тоже красивая.

– Спасибо, папа.

– Только вот волосы мне не нравятся.

– Я знаю, папа.

Снова смотрю в окно, вверх, в небо, в синеву. Ты где-то там, Вера? Видишь меня? Если да – лучше не смотри.

Деллард говорит, я изменюсь. София говорит, уже изменился. Тру глаза, а заодно и лоб – пусть думает, что я просто потею. Ну а что, жара, лето – нормально ведь… Кто не потеет – тот труп. Или страдает ангидрозом – отсутствием потоотделения, чаще всего генетического. Выраженный ангидроз может нарушить терморегуляцию, в худшем случае привести к тепловому удару. А тот, в свою очередь, – к смерти. Я же говорю: кто не потеет – тот труп.

Снова вытираю лицо. Не потому, что плачу. Нет-нет! Я вообще никогда не плачу! Ну, почти никогда. Но сейчас точно не плачу. Сейчас я просто здоровый, бодрый, живой человек, который потеет. Вот и всё. Ха!

Весело оглядываюсь на Софию, но она на меня не смотрит. Сосредоточена на дороге. И правильно – водит она так же ужасно, как красит волосы.

– Если хочешь, я поднимусь с тобой, – говорит она, когда мы останавливаемся у шестиэтажного жилого дома в Шпандау. – Выпьем кофе.

Я качаю головой и открываю пассажирскую дверцу.

– Второй этаж, парковочное место шестьдесят восемь. Между серебристым «Ауди А6» и красным «Мини Купером». Если они, конечно, еще будут там вечером.

София смотрит на меня озадаченно.

– Рихард, – напоминаю я. – Он должен после работы забрать мою машину.

Я шарю по карманам брюк и кардигана, пока наконец не нахожу ключ. Только собираюсь положить его в подстаканник, как София говорит:

– Может, пусть пока машина постоит у нас в Вайсензее?

Я замираю с ключом на весу.

– Тебе больше не стоит водить, папа. – Взгляд Софии мечется – видно, как тяжело ей смотреть мне в глаза.

– По закону на ранних стадиях еще можно…

– Папа, пожалуйста.

Роняю ключ в подстаканник, выхожу из машины и направляюсь к подъезду. Слышу, как София глушит двигатель, потом – как хлопает дверца.

– Папа!

Я оборачиваюсь. София выглядит грустной. Влажные волосы прилипли к щекам, плечи опущены, уголки губ тоже. Через мгновение она подбегает и обнимает меня так крепко, что кажется, будто ее сердце бьется у меня в груди. Я терплю, пытаюсь не злиться, не злиться на Софию, которая думает, будто все можно уладить объятиями. Пытаюсь не злиться на Клауса Делларда, этого глупого надутого индюка. Пытаюсь не злиться на весь чертов мир, который будто ополчился против меня. Пытаюсь не злиться на Бога – в которого я вроде как не верю, но который, возможно, все-таки есть и хочет доказать мне свое существование, отнимая последнее, что у меня есть. До сегодняшнего дня я был уверен, что есть две вещи, которые останутся со мной до конца, что бы ни говорил о моем состоянии тот пустоголовый кретин. Останутся не в сером веществе за лбом и, возможно, даже не в куске мяса, где бы их искала Вера. Они глубже, вгрызлись в кости, в самую суть меня. Я дышу ими – каждый день, каждый час, каждую секунду.

Первое – это смерть Веры.

Я мысленно возвращаюсь в кабинет Делларда и вынужден признать: он все-таки застал меня врасплох. Пусть и всего на долю секунды. Но если это смогло случиться, что тогда со вторым? Что с тобой, Джули? Что, если однажды утром я проснусь – и забуду, что ты когда-либо существовала? Наверное, в тот день я покончу с собой. Как под гипнозом. Не имея ни малейшего понятия почему.

Я отталкиваю Софию от себя и говорю:

– Уходи.

ЛИВ

Лив: Джули Айлин Новак родилась шестого июня тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года в Берлине, в семье Веры и Тео Новака. Тео Новак – всемирно известный хирург, директор торакальной и сердечно-сосудистой хирургии в берлинской клинике «Шарите», чем обеспечивает своей семье более чем приличный доход. Иначе говоря, Новаки живут в роскоши, в огромном доме в районе Груневальд.

Вера работает учительницей, но вскоре после замужества увольняется, чтобы полностью посвятить себя семье. Сейчас это может показаться старомодным, но мы говорим о конце восьмидесятых, а в те годы подобная модель распределения ролей воспринималась вполне естественно: папа зарабатывает деньги, мама