Тайна куриного бога - Юрий Лермонтович Шиляев

сложились, напряглись и бабушке купили квартиру в городе, в старом деревянном доме, построенном ещё в девятнадцатом веке. Раньше в этом здании располагался доходный дом. Сначала в нём было две квартиры на два этажа каждая, с отдельными входами. После революции началось уплотнение, дом разделили на четыре квартиры. Бабушка жила на втором этаже. Позже эта квартира досталась мне. Брату осталась родительская трёхкомнатная на проспекте Ленина, сестра вышла замуж и переехала к мужу, а я была прописана у бабушки, и наследство делить не стали, решив на семейном совете, что мне эта квартира нужнее.

В тысяча девятьсот шестьдесят третьем году, когда поступила на исторический факультет Новосибирского Государственного Университета, за квартирой присматривала Люся, поливала цветы, поддерживала порядок. Можно было, конечно, пустить квартирантов, но я отказалась. Сама мысль о том, что кто-то чужой будет сидеть в бабушкином кресле, заваривать чай в её любимом чайнике и трогать аккуратно расставленные на полках чашки, была невыносима.

Учёба давалась легко. История всегда была мне интересна, а, побывав в археологической экспедиции на втором курсе, я просто заболела археологией. Юная и восторженная, просто грезила открытиями и путешествиями, мне хотелось объехать весь мир, побывать в самых отдалённых уголках планеты. Я мечтала о египетских пирамидах и сфинксах, этрусских гробницах в Италии, хотела найти легендарную Трою, но юношеский романтизм быстро разбился о суровую реальность Советского Союза и его нерушимых границ.

На первом курсе было совсем туго с едой, если бы не консервы из китового мяса, не знаю, как бы мы выживали. Студенты из деревень питались получше, но тоже не шиковали — налоги были серьёзные, рассказывали, что живность на подворье держать запрещалось.

До слёз обидно, всю обязательную практику по археологии на втором курсе я провела у котла. Готовила завтраки, обеды и ужины. С продуктами тогда было плохо, из запасов мука, крупы, в основном горох, и китовое мясо. Я его ненавидела. Яркое, алое, без вкуса и запаха. Некоторые девчонки говорили, что пахнет рыбой, но я не ощущала этого. По вкусу оно напоминало мыло.

От второй экспедиции — после третьего курса — не ждала ничего нового, но именно та поездка перевернула всё в моей жизни. Сколько же мне тогда было? Девятнадцать лет? Да.

Как сейчас помню, шестьдесят пятый год, конец июня. Только что сняли Хрущёва, первым секретарём стал Брежнев, в магазинах появились продукты.

Эта экспедиция была другой. В кузов грузили ящики с тушёнкой, сгущёнку, сахар, мешки с мукой, крупы. Меня снова определили на кухню. Специально не училась, просто так получилось, что готовила хорошо, даже то китовое мясо у меня получалось почти съедобным, особенно, если с лучком, травками. Я возмущалась, ходила к декану — не помогло. Отказали, напомнив, что экспедиция серьёзная. Не просто обычный выезд студентов под руководством профессора Алексеева, в ней примут участие научные сотрудники из МГУ, и что будет сам Окладников — академик, главный археолог Сибири. Так что, чтобы не ударить в грязь лицом, мне придётся взять на себя ответственность за вкусную и здоровую пищу. Обидно, но всё равно я ждала эту поездку. Раскопки планировались в Горном Алтае, в Большом Толгоёке.

Я любила горы, они всегда прекрасны, в любую погоду. Здесь, на Алтае, горы мягкие, заросшие мохнатым кедром, тонкими лиственницами, тёмной пихтой. Во время цветения маральника, горы будто наряжаются, окутываются дымкой — розовой, фиолетовой, малиновой. Кажутся приветливыми, безопасными. Но — только кажутся. Поднявшись по крутым склонам, можно наткнуться на медвежьи следы, увидеть лёжку рыси, услышать треск кустов и протяжный, механический рёв марала. После этого городским жителям уже не до красот, скорее бы оказаться в безопасном месте, рядом с людьми. Горы не для слабаков, вырвать у них правду о себе может только сильный. Свои загадки горы хранят веками, тысячелетиями. Они видели всё, от начала времён наблюдая и не осуждая, горы слишком стары, чтобы обращать внимание на мелкие человеческие страстишки. В толщах льда на вершинах или в пещерах у подножий скрыто много тайн и загадок, о которых люди даже не подозревают. Но горы помнят всё — и ничему не придают значения.

На плато, вдоль берега Катуни с трудом различались полуосыпавшиеся груды камней, и только опытный глаз археолога мог определить, что под ними находятся захоронения. Чуть дальше от первых пяти, ближе к горам, возвышался курган метров десяти высотой. Давно оплывший, поросший маральником. У подножья пробивались кустики емшана, и это было первой загадкой: откуда емшан посреди гор, если его место в степи? Тщательный осмотр большого кургана порадовал археологов: нет следов подкопов, ни одной ямы, ни одного намёка на вскрытие. Учёные потирали руки в предвкушении находок и, возможно, сенсации. Ведь повезло же открыть царские курганы в Крыму, а вдруг и здесь скифы? Об этом горячо спорили во время вечерних посиделок у костра, любопытство и исследовательский азарт сжигали не только сердца студентов, но и руководителей археологической экспедиции.

Лагерь экспедиции находился ниже, в километре от раскопок. Палатки приютились на самом краю плато, ближе к крутому берегу Катуни. Узкая тропка, петляя меж валунов, спускалась к реке. За водой ходили парни, с удовольствием оставаясь на дежурство по кухне. На раскопе ничего интересного, а здесь за два часа обеспечил поварих водой — и свободен.

Кухню — наскоро сколоченный длинный стол с раскладными стульями вокруг него — расположили между палатками и рекой. Над столом на случай непогоды соорудили навес от дождя, растянув брезент меж четырёх тут же срубленных стволов осины. Костёр зажигали под треногой, на которой висел котёл. Обошлись без переносной печи, экспедиция небольшая, решили не тащить лишний груз в горы.

— Всё, сама доделаешь, я на раскоп, — сняла фартук, бросила его на скамью и, не дожидаясь ответа напарницы, которая, в отличии от меня не возражала против кухонной работы, побежала к тропе.

Была ещё причина, но в этом я не могла признаться даже себе — Вадим. Вообще-то он был доцентом МГУ, и мне полагалось называть его по имени-отчеству — Вадим Евгеньевич, но мысленно я называла его Вадимом, иногда Вадиком, или Вадимкой.

Профессор Окладников и учёные из МГУ присоединились к нам в Барнауле. Вадим, смеясь, сказал, что вспомнит студенческую юность и, закинув вещи в кузов, уселся на скамью рядом со мной. Волна терпкого аромата окутала, опьянила. Запах был настолько изысканный, тонкий, и в то же время мужественный. Я знала, как называется одеколон, это «Кёльнская вода», старший брат как-то привёз из заграничной командировки, и открывал флакон в особо торжественных