Тайна кровавой ночи - Евгений Евгеньевич Сухов

Выйдя из избы, городовой во всю мощь легких глотнул студеного воздуха и тотчас с шумом выдохнул.

— Да-а, — только и сумел произнести он.

Женщины со скорбным молчанием взирали на полицейского, ожидая его решения. Казалось, что тот не торопится. В действительности, потрясенный увиденным, он понемногу приходил в себя.

Наконец он заговорил:

— Ничего в доме не трогайте, — и, не дожидаясь ответа, побежал рысцой прочь.

— Ты куда? — окликнула его Клавдия.

— Я скоро, никуда не уходите и никого не пускайте в дом, — не оглядываясь, крикнул он и припустил еще швыдче.

Клавдия Ивановна, потоптавшись у крыльца, все же решилась взглянуть, что там произошло: вошла в дом (вот оно, женское любопытство) и едва ли не вылетела из него, размахивая, будто крыльями, руками и с лицом, побелевшим как полотно:

— Кто же это их так, бедных? Вот горе-то какое навалилось! Как же тебе, милая, все это выдержать? Господи помилуй! — в страхе перекрестилась женщина.

Авдотья Корякина мельком глянула на соседку, опустилась на ступеньки крыльца и впервые за все время, прошедшее с момента возвращения с работы домой, ухватившись за голову, завыла в голос. Ведь там, в ее квартире, лежали с размозженными головами не какие-то чужие девочки, а ее родненькие дочери — это она теперь поняла отчетливо и ясно. Завыла горько, тоскливо и безнадежно. Так скорбят люди, встретившие смерть. Или готовящиеся принять ее, смирившись с неизбежностью и не имея ни сил, ни возможности к сопротивлению. Потому как жить стало уже невмочь — душа была полна кровавой тоски, сердце заколотилось так, словно хотело расколоться на куски о грудную клетку. Глядя на товарку, зарыдала и соседка Клавдия. А когда женщины горько плачут — это завсегда худо…

Вернулся запыхавшийся городовой. Верно, успел быстро добежать до полицейского участка на Московской улице и доложить о произошедшем на Жуковке начальству, поскольку с ним пришли участковый пристав Городецкий и полицейский надзиратель Полторак. Следом за ними с интервалом не более получаса прибыли городовой врач Коноплянкин, частенько привлекаемый для осмотра мест происшествий с имеющимися жертвами, в частности с покойниками, и судебный следователь Глушко. Как только они приступили к осмотру трупов, — а начали они с Эльвиры Шимановой, — то врач Коноплянкин, сидевший возле нее на корточках, заприметив слабое дыхание женщины, едва не закричал во весь голос:

— Господи! Она без памяти, но жива. Дышит!.. — И уже совсем тихо: — Как такое вообще может быть? Бедная…

Остальные подбежали, глянули на окровавленное тело женщины: и правда, дыхание почти незаметное, мелкое и частое, но имеет место быть. Невероятно: принять столько ударов и ранений по всему телу, весьма тяжких и, скорее всего, несовместимых с жизнью, и на́ тебе — не отдать богу душу и выжить вопреки всему самому страшному! Случается же на свете нечто необыкновенное… Конечно, то, что женщина была еще жива, можно было абсолютно без натяжки назвать чудом. Вот только вопрос: может, лучше было бы ей все же умереть, нежели продолжать жить? Ибо то, что последует позже, вряд ли можно будет назвать жизнью…

— Городовой, давай быстро за повозкой! — распорядился судебный следователь Глушко.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие, — откликнулся полицейский и тотчас выскочил со двора.

Обернулся быстро; отерев вспотевший лоб и переведя дыхание, доложил:

— Ваше высокоблагородие, повозка найдена и ожидает на улице.

— Хорошо, голубчик, — отозвался судебный следователь. — А теперь со всем бережением выносите женщину из избы и на повозку. — Слегка повысив голос, добавил: — И постелите что-нибудь под тело! Не на мерзлом же ей ехать!

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие, — с готовностью отозвался городовой. — Там в сенях тулупчик висел, вот мы его и постелим.

Женщине доктор Коноплянкин успел оказать какую-то первую помощь — перевязал голову бинтами, наложил марлевую повязку на живот, надеясь унять проступающую кровь. Аккуратно, стараясь не трясти и как-нибудь ненароком не навредить, пострадавшую женщину вынесли из спальни. Так же аккуратно погрузили в повозку и повезли в ближайшую слободскую больницу, прозванную «Виноградовской», поскольку лет сорок назад сей выдающийся профессор медицины Виноградов, известный по всей Российской империи своими достижениями и научными трудами, практиковал именно в этой больнице. Везли раненую медленно и осторожно, поскольку трясучка, особливо по булыжным мостовым, запросто могла окончиться для Эльвиры Шимановой летальным исходом. Ладно еще весна стояла ленивая и неповоротливая, и снег, что лежал на мостовых и тротуарах, не желая таять, смягчал движение повозки.

Затем был произведен осмотр трупов бедных девочек Оксаны и Юлии Корякиных, сам факт смерти которых произвел на всех присутствующих крайне тягостное впечатление. Все, кто заходил в комнату девочек, либо замолкал на все время нахождения в ней, либо невольно переходил на шепот, если имелась необходимость что-то говорить. После чего городовой врач, также явно удрученный этими двумя ужасными смертями, пришел к выводу, что убиты они тем самым утюгом, что был найден возле истекающей кровью Эльвиры Шимановой.

— Именно этим утюгом головы девочкам и размозжили, — угрюмо заявил доктор Коноплянкин, посмотрев на судебного следователя Глушко. — Характер их ран указывает на это. Да и голову их соседки также этим утюгом разбили, — вновь авторитетно добавил доктор, оглядывая присутствующих господ. — Думаю, что смерть наступила не сразу, отсюда многочисленные удары. Злодей добивал бедных девочек.

— Я уже приобщил утюг к вещественным доказательствам. Как и раздавленные очки, — в свою очередь заявил судебный следователь Глушко, занеся названные предметы в протокол осмотра места преступления. — Оба предмета окровавленные… А нож, коим ее искололи, вы не нашли?

— Нет, — отозвался полицейский надзиратель Полторак. — Верно, убивец с собой унес…

— На кухне еще посмотри, — приказал участковый пристав Городецкий надзирателю.

Полторак немедля отправился на кухню, и тут подала голос соседка Клавдия, до этого момента молча, незаметно и не без любопытства наблюдавшая за происходящим. Как ни крути, а господа из полиции есть власть. И посмотреть завсегда интересно, как силы правопорядка действуют в таких вот ужасных обстоятельствах, каковые тоже случаются не каждый день. Может, они чего-то не так делают и не грех им подсказать, как надобно бы правильнее?.. Да и будет о чем рассказать после товаркам.

— У Эльвиры ребеночек был… годовалый, — произнесла Клавдия Ивановна. — А теперя его нету.

— И куда он подевался? — недовольно глянул на нее участковый пристав Городецкий.

— А это вас надобно спросить! Вы ведь у нас полиция, — с некоторым вызовом произнесла Клавдия Ивановна и без смущения посмотрела прямо в глаза пристава. Тот не выдержал женской суровости и отвел в сторону тяжелый взор.