Секретная глушь - Валерий Георгиевич Шарапов

Пригорницкий отборно выругался, схватил Кротова за шиворот и шмякнул его носом об пол. Глеб отвернулся и вышел в сени. Болела рука, из запястья торчал бутылочный осколок. Он пристроился на перевернутом баке, извлек осколок, перемотал запястье носовым платком, который тут же пропитался кровью.

Прибежал прихрамывающий фельдшер Карамзин Олег Михайлович, мужик за сорок, какой-то бесцветный, похожий на воблу. Увидел, что содеял с супругой Кротов, и схватился за голову, глядя на труп с каким-то пещерным страхом. Медицинская помощь женщине уже не требовалась. В избу стали заходить сельчане. Проходя мимо Глеба, сидящего на баке в расстегнутом кителе, они с сочувствием смотрели на него. Выла горластая Кузьминична, соседка Кротовых. Морга в деревне не было, имелся лишь холодный подвал под фельдшерским пунктом, туда и потащили на носилках потерпевшую. Тюрьму в Шамарах тоже как-то не построили, единственное зарешеченное помещение находилось в подвале под кабинетом деревенского участкового. Правда, кабинет — слишком громко сказано: всего лишь комнатка в пристройке к сельсовету. От дома Кротовых десять минут ходьбы.

Убийца еще не до конца понял, что натворил, он злобно сверкал глазами, бурчал что-то нескладное. Его подняли совместными мужицкими усилиями, награждая тумаками, сунули под мышку костыль, чтобы сам переставлял свою единственную ногу. Протез не тронули, перебьется без протеза — в умелых руках это то же самое оружие. Он ковылял, а если начинал брыкаться, тут же получал пинки и оплеухи. Вскоре вообще притих, только всхлипывал…

До своей хибары Глеб добрался только к четырем часам утра — полностью разбитый. Отомкнул калитку, поплелся по дорожке, устланной сетками от ульев. Поверх трухлявых половиц крыльца лежал жестяной лист — без него половицы давно бы провалились. Домик был маленький, всего две комнатки. Пол скрипел, перекошенные оконные рамы не открывались. Стены и потолок, когда-то беленные известью, вздулись и растрескались. Мебель тоже была ветхой. До Соснина тут жила старушка «божий одуванчик», скончалась она, слава богу, не в доме, а в районной больнице еще в далеком 41-м году. Жилище находилось на балансе сельсовета и практически пять лет пустовало. Когда он прибыл в Шамары три месяца назад и увидел все это, звериная тоска вцепилась в глотку — неужели это все теперь его?

Но человек ко всему привыкает. Снег растаял, грязь местами высохла, душа успокоилась. Деревья зеленели, воздух согревался — и оказалось, что жить можно. Главное, не думать о том, что потерял.

Остаток ночи Глеб ворочался, пугая мышей душераздирающим скрипом кровати, — перед глазами стояла мертвая женщина. Забылся он только под утро, а в восемь часов вскочил: надрывно дребезжал будильник — злейший враг человека. Он поставил чайник на обросшую ржавчиной спираль электроплитки, выбрался на улицу, сполоснулся в бочке, там же почистил зубы детским зубным порошком — чего-то более подходящего в сельмаге не было. С соседнего участка подглядывала моложавая соседка, потерявшая мужа два года назад — зловещее письмо в треугольном конверте пришло уже после освобождения Смоленщины. Красоткой эта особа не была. Она грустно смотрела из-за сарая (мол, не едим — так хоть поглядим), а потом все же решилась:

— Доброе утро, Глеб Максимович! Ну, и как вы здравствуете?

— Доброе утро, Матрена Силантьевна! — отозвался Глеб. — Здравствуем потихоньку, не жалуемся. А вы, смотрю, чуть свет, и уже в заботах?

— Это для вас, Глеб Максимович, чуть свет, — вздохнула Матрена. — А для нас день уже скоро кончится. Заходите вечером, яичек дам.

За спиной у соседки в кособоком курятнике кудахтали тощие куры, вяло кукарекал петух-заморыш.

— Зайду, Матрена Силантьевна, — пообещал Глеб. — Как-нибудь обязательно зайду.

Он перекинул полотенце через плечо и отправился в дом, провожаемый женским взглядом. О трагическом ночном происшествии соседка, по-видимому, еще не знала.

Настроение было отвратительное. Немало трупов повидал на своем веку Глеб Соснин. Случались моменты, когда трупов вокруг него было больше, чем живых. И все равно привыкнуть не мог: не имели права привлекательные, ни в чем не повинные женщины умирать молодыми…

Милицейский китель сидел на нем неплохо. Лейтенантские погоны уже не отрывались — пришил суровой ниткой. Блестели начищенные ваксой сапоги — надолго ли? Из зеркала, покрытого несмываемой мутью, смотрел усталый, бледноватый мент тридцати четырех лет от роду. Круги под глазами (тоже несмываемые), в принципе побрит, жесткий короткий «ежик» на макушке. Он критически разглядывал свое отражение. Все как обычно — но с каждым днем в нем что-то менялось, причем не в лучшую сторону…

Время до работы еще оставалось, и он сел на крыльцо и закурил папиросу, критически оглядывая свои владения. Огородик был маленький, запущенный. Если что-то доброе из земли и пробивалось — то только зонтики укропа. Садовод-огородник из него был, мягко говоря, не лучший. Никогда не возделывал землю — не стоило и начинать. Вдоль забора росла запущенная малина — лишь недавно начала зеленеть. Приятно припекало солнышко, хотя не сказать, что было жарко. Май в этом послевоенном году выдался прохладным, солнце появлялось не часто, через день шли дожди, превращая дороги в разливы грязи, а местных колхозников избавляя от необходимости поливать свои чахлые огородики.

Воздух насыщали прелые ароматы навоза и прошлогоднего сена. По дороге под присмотром пастушка проплелись три коровы — шли понурые, словно приговоренные к расстрелу. Пастушок смерил сидящего на крыльце милиционера надменным взглядом и задрал нос — как же, неприкасаемая каста. Проехала колхозная полуторка с прохудившимися бортами. В кузове покачивались женские головы. Словно штыки трехлинеек, торчали в небо штыки лопат.

— Здравия желаем, Глеб Максимович! — нестройно, но задорно выкрикнули женщины. А самая бедовая добавила: — Давайте с нами, на сеновале полежим!

Глеб помахал девчатам рукой, наблюдая, как полуторка исчезает за околицей. Колхоз, которым руководил Григорий Петрович Пригорницкий, дышал на ладан, хозяйство загибалось, а партийные товарищи из района выносили Григорию Петровичу последнее «китайское» предупреждение. Какие-то работы еще проводились — надежда оставалась на энтузиазм сельских тружеников и нового агронома, который никак не мог доехать до Шамар.

Время для расслаблений закончилось. Глеб поднялся, одернул полы кителя, поправил ремень с начищенной детским порошком бляхой и зашагал выполнять поставленные страной задачи. Сегодня было ясно, сухо, практически тепло, но настроение у сельских жителей было не праздничное. Переговаривались соседи через ограду, опечаленно покачивали головами. Ваньку Кротова не жалели — мужик давно съехал с катушек, потерял человеческий облик. Нарушенная психика превратила его в какого-то бешеного зверя. Но Анастасию было жалко. Хоть и дура, что с ним жила, все равно жалко.

В пристройке к сельсовету размещался так называемый опорный пункт милиции. Короткий коридор, санузел с