Секретная глушь - Валерий Георгиевич Шарапов

проблемным унитазом, два помещения. Первое было забито старой мебелью, которую председатель Карпов строго запретил выбрасывать, во втором размещался кабинет участкового. Письменный стол с парой выдвижных ящиков, три стула (два из которых хронически были завалены бумагами), дышащий на ладан шкаф. Еще имелся сейф — ржавый, несгораемый, из тех, что можно вынести только экскаватором. Со скверным характером, но в целом штука полезная. Портретов руководителей партии и правительства Глеб не держал — не тот уровень ответственного работника. Иконы для работы и не требовались. В окне, переклеенном полосками изоленты, виднелась неровная ограда из штакетника, улица Советская. Напротив сельсовета — сельмаг с выцветшей вывеской «Продукты и промтовары». У крыльца магазина разгружалась подвода с молочными бидонами. Две физически развитые женщины поднимали их на крыльцо, втаскивали внутрь. За их работой отрешенно наблюдал, покуривая, анемичный «погоняла кобылы» из райцентра. Иногда вдоль ограды проходили местные бабы в платочках, украдкой косились на окна «приемной» Соснина. Во взглядах проглядывал не только бабий интерес, но и уважение — мол, целого Ваньку заломал. Слухи по деревне разносились с космической скоростью. Новый участковый пользовался бешеным успехом. Почти каждая обитательница Шамар мечтала пристроить его в мужья — или хотя бы временно попользоваться. Мужчина видный, немногословный, бывший военный — да такого здесь отродясь не видели!

Но Глеб держался стойко — женское общество, тем более на постоянной основе, не требовалось.

Деревушка Шамары была среднего пошиба, дворов под сотню, две улицы — Советская и Первомайская, соединенные не просыхающими переулками. Бабье царство, мужиков практически нет, всех война повыбила, а если и были — то десяток калек и пенсионеров плюс «высокое начальство» Карпов и Пригорницкий. Живыми с войны вернулись только Мишка Громов — сейчас он работал водителем Егора Васильевича, фельдшер Карамзин, может, еще парочка…

Завалов с работой пока не предвиделось. За ночь никого не отмутузили, не своровали сохнущие на веревке панталоны. С преступностью в деревне было слабовато, ночной инцидент — из ряда вон.

К отдыхающим подошел председатель колхоза Пригорницкий, начал что-то злобно вещать — дескать, заняться в колхозе, что ли, нечем? Бабы не бузили, стали расходиться. «Вот и началось в колхозе утро», — подумал Глеб.

Он подошел к окну, сделал попытку открыть форточку. Старая рама заскрипела, немного поддалась — и на том спасибо. Он стоял у окна и погружался в какое-то липкое оцепенение. Этот мир был чужой, он никак не мог к нему привыкнуть, душа противилась, ночами скручивала тело в бараний рог. А что он хотел? Ссылка отнюдь не почетная. Радуйся, товарищ бывший капитан, что в Магадан за колючку не отправили…

В стране царила разруха, народ влачил жалкое послевоенное существование. Память о войне жила в головах — каленым железом не вытравить. Деревня два года находилась под оккупацией, такое разве забудешь? Страна восстанавливалась ударными темпами. Возможно, в городах и крупных поселках жили лучше. Там появлялись какие-то товары, спекулянты торговали трофейным добром. Население имело относительную свободу — во всяком случае, право перемещаться по стране. Про малые деревни, казалось, забыли — они пребывали в плачевном состоянии. Люди были привязаны к своей территории, паспортов в основной массе не имели, жизнь зависела от решимости и умения местных властей.

Тут раздался стук в дверь, Глеб вышел из оцепенения, вернулся за стол и крикнул:

— Войдите.

Вошла, а вернее, вплыла дородная, еще сравнительно молодая особа — Евдокия Корнеева, местная «веселая вдова», потерявшая мужа еще в далеком сорок первом. Принарядилась, брошка в волосах, на плечах нарядный платок, а в глазах… ну, столько всего, что лучше в них и не смотреть.

— Здравствуйте вам, Глеб Максимович, — вкрадчиво поздоровалась Евдокия. Вчера она, кажется, присутствовала при инциденте с Кротовыми. Но это и понятно, без Евдокии в этой деревне ничего не происходило.

— И вам, Евдокия Прохоровна, — вздохнул Глеб. — Случилось что или так, минутка свободная выдалась?

— Конечно, случилось, — промурлыкала Евдокия, буквально облизывая участкового приторным взглядом. — Вот, пирожков вам напекла. — Она положила на стол узелок. — Вам же ночью несладко пришлось, я видела, как вы там… — Евдокия поколебалась: — В общем, покушайте, Глеб Максимович, пирожки вкусные, с картошкой, с вечера напекла… Вам же некогда готовить, да и кто будет готовить? Не откажите, очень вас прошу… А если понравится, еще напеку. Могу хоть каждый день пирожки печь или что-нибудь другое, вы только скажите…

— Евдокия, ну зачем? — строго свел в кучку суровые милицейские брови Глеб.

— О, вы только не волнуйтесь, Глеб Максимович, — зачастила она. — И не подумайте, будто что-то мне должны, это просто так, из самых добрых чувств… Я же все понимаю, у вас такая нужная для всех работа … Просто покушайте пирожки, пожалуйста. А я пойду, хорошо? — Евдокия одарила его еще одним тоскливым взглядом и грациозной походкой направилась к выходу — ну прямо лебедь!

Глеб задумчиво посмотрел на узелок: а вдруг она приворотное зелье добавила? Но голод перевесил сомнения, и он, поднявшись, включил старую электроплитку, поставил на нее чайник с водой. Вернувшись за стол, развязал узелок и стал жевать пирожок, не дожидаясь, пока закипит вода. Расправился с одним, взял второй. Пирожки были вкусные, просто само совершенство. «Жениться?» — мелькнула вдруг мысль и тут же исчезла.

За стеной доносился приглушенный рык Карпова. Председатель сельсовета кого-то допекал — похоже, по телефону. Аппарат в его избе звонил не переставая, в отличие от того, что находился под рукой у Соснина. Тот громоздкий, древний телефон, занимающий целый угол стола, большую часть времени проводил в тоскливом молчании. Телефонная связь имелась только с райцентром и парой окрестных деревень. Еще один аппарат, если память не подводила, стоял во владениях Пригорницкого — вот и вся связь с внешним миром.

В дверь постучали. Глеб торопливо дожевал пирожок, прикрыл папкой узелок и крикнул:

— Войдите!

Дверь отворилась, и вошла еще одна местная жительница — Авдотья Лямишева. Худая, неестественно прямая, темноволосая, и тоже с цветастым платком на плечах, явно извлеченным из «нафталинового» сундучка. В глазах то же томление, что и у Евдокии. Ей было немного за сорок, но смотрелась Авдотья достойно. Оправилась за последние годы. В войну потеряла не только мужа, но и сына. Парню едва исполнилось восемнадцать, как его мобилизовали в первые же дни войны, когда враг рвался к Смоленску, и он погиб в первом же бою. Авдотья все вынесла и нашла в себе силы жить дальше. В период оккупации была связана с партизанами, причем ни разу не попалась.

— Вы позволите, Глеб Максимович? Я буквально на минуточку.

— Сделайте милость, Авдотья Ильинична.

В обеих руках женщина держала через полотенце, чтобы