Два лица смерти - Эжен Марсэль

Было прохладно, особенно у воды, но студеный воздух снаружи не шел ни в какое сравнение с холодом страха внутри. Мой самый жуткий кошмар — лишиться любви сестры — снова запустил в сердце ледяные лапы. Я пытался убедить себя, что сегодняшние события никак не могут повлиять на отношение Авы ко мне. Решение сестры принять столь подозрительное приглашение (раньше Питер считал ее пустым местом) — мелочь, неспособная разрушить нашу глубинную связь. Разумнее не препятствовать желанию Авы пойти на выпускной с этим хлыщом. Но страх сильнее разума.

Ощущение шершавой коры дуба под руками не принесло обычного облегчения. Сколько себя помню, прикосновение к старому исполину, стоящему на страже нашего города, всегда успокаивало меня.

Тогда, чтобы остудить воспаленный мозг, я поступил радикально — разделся и окунулся в воды ночной реки, в которых до сих пор плавали куски грязно-серого мартовского льда. Помогло.

Обратно я бежал что есть сил, словно за мной гонятся демоны. Впервые они преследовали меня наяву.

***

Всю жизнь меня мучают странные, порой внушающие трепет сны. Ава думает, что это просто кошмары, сочувствует мне, а я стараюсь не разубеждать ее. На самом деле, я вижу одну и ту же сцену из своей прошлой жизни. Вижу с тех пор, как очнулся зародышем после перерождения.

Мне снится, что я умирающий в больничной палате старик, чью кровать окружили четверо сыновей. Их головы поникли, лица выражают скорбь и смирение перед грядущими событиями. Самый младший сжимает мою руку с такой силой, словно так он сможет помешать мне уйти.

Однако сын не видит, что ангел смерти уже молча стоит в изголовье больничной койки, равнодушно дожидаясь нужного момента. От его неподвижной фигуры не веет ни злобой, ни кровожадностью. На бледном суровом лице явственно читаются умиротворение и… скука. Сколько душ ему пришлось забрать, пока длится его вечность? Думаю, не сосчитать, ибо «имя им — легион». Для посланца смерти это всего лишь работа, ничего личного. Он непоколебимое спокойствие, и кажется, ничто не способно вывести его из себя. На фоне пугающих своей белизной больничных стен чернокрылый ангел выглядит особенно эпично и величественно. В руках у него не коса, а серебряные ножницы, которыми ему предстоит перерезать тонкую, похожую на паутину нить жизни.

В палате стоит гробовая тишина, разбавленная только писком монитора и редкими женскими и детскими всхлипами — чуть поодаль, неловко переминаясь с ноги на ногу, толпятся мои внуки и внучки разных возрастов. На лицах родных видно искреннее горе, а не тайное желание, чтобы их предок как можно скорее покинул мир живых.

Несмотря на близость смертного часа, старик (то есть я) старается быть бодрым и даже веселым. Вот он что-то говорит сыновьям, и губы кривит усмешка. Сколько бы я ни силился, так ни разу и не смог разобрать собственных слов. Впрочем, за фальшивой жизнерадостностью умирающий тщательно скрывает от членов семьи адские муки и считает мгновения до забвения. Он устал от одному ему известной непосильной ноши. Но, помимо боли, в его глазах плещется непомерная гордость, словно он совершил подвиг.

Неожиданно в коридоре раздается шум. Судя по приглушенному раздраженному голосу, это мой лечащий врач, и он непривычно яростно спорит с кем-то у входа в палату. Это странно, обычно доктор говорит спокойным, слегка усталым после ночного дежурства голосом. Несмотря на его возражения, дверь открывается, и кто-то входит в палату. Ангел смерти оживляется при виде нарушителя спокойствия, будто именно его он все это время ждал и не давал мне покинуть этот мир. Из-за народа, столпившегося у входа, я не вижу внезапного визитера. Родственники с недоумением переглядываются, но все же расступаются, и…

На этом месте я всегда просыпаюсь. Мой крик — проявление не страха, а ярости. Сердце заходится от бессилия и злости, от невозможности узнать, что же случилось дальше. Ядовитый пот гнева заливает глаза. Я чувствую, что от меня ускользает нечто важное о прошлой жизни, и это сводит с ума.

Я никогда и никому, даже Аве (особенно Аве!) не рассказывал, о чем мои сны. Не хочу, чтобы сестра считала меня сумасшедшим. Знаю, она постарается понять меня, не будет издеваться или советовать обманчиво ласковым голосом сходить к «специалисту».

А какой будет ее реакция, если я скажу: «Знаешь, Ава, я не только вижу, как я провел последние часы прошлой жизни, но и помню наше знакомство в утробе матери. Мы там от души веселились — стебались над странноватым поведением родителей, возмущались данными нам именами, гадали, в каком городе нам предстоит жить. А еще мы дали клятву, что никто и ничто нас не разлучит после появления на свет. Но ты забыла обо всем, когда родилась, а я — нет?»

Вот и сегодня я проснулся от досады, что снова от меня ускользнула самая интересная часть воспоминаний — промежуток между смертью и перевоплощением. В который раз вопросы остались без ответа. Кем я был раньше? Почему посланец смерти так терпеливо дежурил возле моего смертного одра? Почему, черт возьми, потом меня не пустили в свет? Почему я не забыл эйфорию от полета, равно как и ужас от того, что никак не мог вспомнить, кто я? Для чего мне снятся эти сны?

— Адам, — отвлек меня от размышлений голос сестры, — у тебя больной вид. Ты весь вспотел, лицо покраснело. Может, примешь аспирин? Сегодня у нас важный день.

Ну да, ну да. Я ведь тоже окончил школу. Но идти на сопливые танцульки вечером у меня не было никакого желания. Я так и не придумал вескую отговорку, чтобы туда не ходить, но… болезненное состояние — отличный предлог. В душе я смирился, что Аве нравится Питер, но не сообщил ей о перемене своей точки зрения. Мне стало нестерпимо стыдно.

— Да, ты, наверное, права, мне и впрямь как-то нехорошо. Приму таблетку и пойду спать. Но не уверен, что мне станет лучше к вечеру. Придется тебе, сестренка, отдуваться на танцах за нас обоих, — фальшиво улыбнулся я.

Светло-голубые глаза Авы, точная копия моих, кажущиеся огромными в свете ночного небесного фонаря, пристально наблюдали за мной, будто пытаясь понять, говорю я правду или лгу. Тревога все еще не покинула бледного лица с тонкими аристократическими чертами. Ава убрала непослушную платиновую прядь со лба и обхватила плечи обманчиво хрупкими пальцами, обнимая саму себя.

Несмотря на то что мы похожи как две капли воды, Ава, несомненно, гораздо привлекательнее меня. В редкие минуты хорошего настроения мне кажется, что я похож на одного малоизвестного британского актера — Тома Хиддлстона. Недавно я случайно наткнулся на телефильм «Любовные неудачи Джейн Остин» на ВВС (да-да, у нас в доме показывает ВВС, поскольку мать без ума от всего английского). С первого появления актера на экране я поразился, насколько мы с ним похожи, только у меня светлые, почти седые и не такие кудрявые волосы. Но позднее я решил, что переоценил свою внешность, Том гораздо харизматичнее и симпатичнее меня. Все-таки он актер, а я всего лишь выпускник старшей школы захолустного городишки.

Изображая недомогание, я сел на стул. Ава, словно тень, опустилась на соседний и еще раз поинтересовалась:

— Ты снова