Два лица смерти - Эжен Марсэль

Ее взгляд внезапно потускнел.

— Или ты, как и прежде, расстроен, что я иду на выпускной не с тобой? Мы же договорились…

«Ну да, не со мной, а с этим кретином и воображалой Андерсоном!» Только-только переставший душить меня гнев вспыхнул с новой силой, но мне удалось сдержать внутреннего зверя.

— Не беспокойся, все в порядке. Вероятно, я где-то подхватил вирус. Отлежусь пару дней и буду как новенький.

— Но ты же пропустишь выпускной, на который так хотел пойти...

Голос сестры звучал крайне огорченно. Теперь от стыда у меня горели не только щеки, но и уши.

Смотреть, как Ава танцует на балу с Питером и млеет от его взгляда, было бы выше моих сил. Я боялся, что не удержусь и все испорчу. Сестра мне этого никогда не простит. Поэтому я просипел:

— Жаль, конечно, но лучше мне не ходить в школу, чтобы никого не заразить. Да и тебе стоит держаться от меня подальше на всякий случай.

— Вздор! — фыркнула Ава. — Я еще ни разу от тебя ничем не заразилась. Обычно это я источник всякой заразы, но сегодня чувствую себя прекрасно. Только немного болит голова от переживаний за… — тут ее голос чуть дрогнул,— …за платье и прическу, и все… Выпью-ка и я таблетку с тобой за компанию.

С этими словами она поднялась со стула и пошла в нижнюю ванную комнату, где висел шкафчик с лекарствами.

Несмотря на то что разговаривали тихо, мы с сестрой все же разбудили мать.

Уголки ее губ еще много лет назад опустились из-за постоянного недовольства всем и всеми. Ревность, которой она изводит мужа по сей день, изуродовала некогда красивое лицо. Обычно тщательно уложенные волосы с проседью сейчас торчали во все стороны как солома.

Войдя на кухню и не обнаружив дочери, она пошла на свет в ванной.

— Ава, ты почему не спишь? Что случилось?

Только к сестре мать испытывала нечто похожее на любовь и проявляла хоть какую-то заботу. Ни мне, ни отцу (кроме ревности) уже давно ничего не перепадало с этого стола. Еще с утробы я знал, что она неистово хотела дочь. Кстати, отец, как ни странно, тоже не желал сына. Чуть ли не с первых мгновений, как мать узнала о беременности, все ее разговоры сводились исключительно к тому, какие прически она будет делать малютке, как они вместе будут ездить по магазинам за обновками и сплетничать о соседях. Я не удержался и тихонько злоехидно захихикал — ожидания матери не оправдались. Если в детстве сестра и позволяла заплетать себе дурацкие косички, то уже в средней школе решительно пресекла попытки сделать из нее красавицу-леди и потребовала подстричь ей волосы. А уж ездить за покупками она и вовсе терпеть не могла. Все это порядком огорчало родительницу, но перед соседями и приятельницами она всегда хвасталась тем, какая у нее прекрасная дочь. Меня же мать не замечала почти с рождения. Какое-то время меня это обижало, но потом я привык быть невидимкой. Мне хватает общества сестры.

— Голова разболелась. Решила принять аспирин, пока не разыгралась мигрень.

Ава в очередной раз постаралась отвести подозрения от меня. Напрасная трата сил — маман абсолютно не волновало, что меня заставило тоже бодрствовать в эту ночь.

— Отправляйся в постель, иначе утром будут круги под глазами.

Твердо взяв дочь под локоть, она повела ее наверх. Ава кинула на меня виноватый взгляд поверх материнского плеча и без сопротивления отправилась спать.

Я пересел в любимое кресло возле окна и погрузился в воспоминания о тех днях, когда мы с сестрой были еще зародышами и составляли единое целое.

***

Когда осознал, что, вместо того чтобы отправиться в свет, очутился незнамо где и практически ничего не помню, я страшно испугался. Как я мог догадаться, что я всего лишь эмбрион; что мозг еще не сформировался и поэтому всем моим знаниям и воспоминаниям попросту негде храниться? Инстинктивно я решил впасть в спячку до лучших времен.

Сколько я провел в отключке, не помню, но, очнувшись, обнаружил, что теперь у меня есть тело и все, что к нему должно прилагаться. И память моя, хоть и не полностью, но восстановилась. Я вспомнил содержание всех прочитанных книг и кучу другой не особо важной информации и понял, что переродился, но по-прежнему не знал своего имени. Я сидел в кромешной темноте и никак не мог разглядеть обстановку вокруг, хотя сомневаюсь, что там было хоть что-то, стоящее внимания. А вот слух пришелся как нельзя кстати, и я стал развлекать себя тем, что прислушивался к голосам родителей.

Из их разговоров я понял, что идет 1990 год, мой папаша — дантист, а его супруга, то есть моя маман, — одновременно его ассистентка и секретарша в целях экономии средств. Однако дело было не только в бережном отношении к семейному бюджету. Родительница оказалась страшной ревнивицей, да такой, что Отелло — младенец по сравнению с ней в этом вопросе.

В молодости мать можно было бы назвать обладательницей приятного уху сопрано, если бы не обилие фальшивых нот в ее попытках подпевать радио. Со временем я научился распознавать оттенки голоса матери в зависимости от настроения. Когда она обращалась к мужу, тональность понижалась, и тембр становился мягким и бархатистым. Она, без сомнений, любила супруга. Но стоило ей завести беседу с женщиной (скорее всего, красивой) или неприятным ей человеком, как ее голос становился строгим, с угрожающе нарастающими визгливыми нотками. Это знание мне ой как пригодилось в детстве. Благодаря ему я умело избегал патовых ситуаций, лишь услышав ту или иную интонацию матери.

Отец, равно как и сейчас, разговаривал абсолютно со всеми спокойным баритоном. Он на удивление неконфликтный и невозмутимый человек, учитывая истеричность и стервозность жены. Меня всегда мучил один вопрос: что он нашел в моей маман? Они разные, как вода и масло. Отец большую часть времени предпочитает молчать — разговоров ему хватает на работе, — но, когда обращается к супруге, в его голосе автоматически появляется успокаивающая интонация.

Тогда я не знал имен родителей, между собой они называли друг друга «дорогой» и «дорогая», а посторонние к ним обращались как к «миссис и мистер Твинн».

Спустя некоторое время я обнаружил, что в утробе матушки не один. Однажды, размышляя о внешности родителей, я услышал приглушенное хихиканье. Даже неспособность вспомнить, кем я был, не взволновала меня больше, чем этот звук.

— Ты кто?

Я зачем-то перешел на шепот, будто кто-то нас мог подслушать.

— Естественно, я твоя сестра, кто ж еще? Возможно, даже близнец. Родимся — увидим.

Уже тогда Ава отличалась рассудительностью, а я — тугодумием в ее присутствии.

— Сестра? Так ты женского пола?

— А что тебя так сильно удивляет? По-твоему, мир состоит преимущественно из мужчин?

В ее голосе появились прохладные нотки. В тот момент я испугался, что обидел ее и она исчезнет.

— Нет, что ты! Это я ляпнул, не подумав… А где ты?

— Там же, где и ты, — в утробе нашей общей матери.

— Но я тебя не вижу. Ты реальна? Может, ты голос в моей голове, рожденный одиночеством…

— Дурачок, ты меня не видишь, потому что между нами стенки пузырей. У нас свои отдельные «комнаты».

— А почему я тебя раньше не слышал?

Почему-то в этот момент прояснение данного вопроса мне показалось резонным.

— Не видела причин подавать голос. Ты так