Стёртый - Роман Никитин

образом? Когда? По какой причине? Последнее, что он помнил, — подвал Адмиралтейства, ледяной поток, крик писаря. А теперь Москва. И эти башни. И эти колесницы.

— Какой… — голос сорвался. — Какой ныне год?

Юноша посмотрел на него с растущей тревогой — и с искрой любопытства, что для молодых людей всегда важнее тревоги.

— Две тысячи двадцать шестой, — сказал он. — А какой ещё?

3

Две тысячи двадцать шестой.

Бельский услышал эти слова, и мир покачнулся. Он ухватился за какую-то железяку, торчащую из забора, и с минуту стоял, дыша часто и неглубоко, как выброшенный на берег человек после кораблекрушения. Двести лет. С лишком. Двести два года.

Анна Сергеевна. Супруга его. Она осталась там, в ноябре двадцать четвёртого, в их доме на Васильевском. Ждала его к обеду. Волновалась. И не дождалась. И дочь, Дашенька о семи годах, которая только-только начала выводить буквы и мечтала, чтобы папенька взял её на корабль. Все они — все — давно обратились в прах. В землю. В тлен.

И внуки его истлели. И правнуки. И даже память о нём, должно быть, рассеялась, как дым. И корабль его, бриг «Орфей», давно сгнил в каком-нибудь эллинге или пошёл на дрова.

— Дядь? Дядь, вам плохо? Давайте присядем.

Юноша взял его за локоть. Бельский дёрнулся, но не сбросил руку. Почему-то это прикосновение — чужое, незваное — было естественным. В этом мире. Где стеклянные утёсы рвали небо.

— Ничего, — сказал он. — Пустяки. Я владею собою.

— Да ни фига не владеете, — сказал юноша, как будто с трудом стыкуя свои непонятные слова с ясными «не владеете». — Вы бледный, как смерть. И прикид на вас… Вы вообще кто?

Бельский выпрямился. Медленно. Тщательно. Распрямил позвоночник по одному позвонку — так, как выпрямлялся на мостике перед докладом старшему офицеру. Это движение ещё оставалось при нём.

— Капитан-лейтенант Российского императорского флота, — произнёс он. — Бельский Александр Платонович. Офицер для особых поручений Адмиралтейств-коллегии. Честь имею.

Он ожидал реакции. Но не той, что последовала. Юноша сначала моргнул. Потом улыбнулся — не нагло, а как-то растерянно.

— Это… шутка? — спросил он. — Или вы реально…

Договорить он не успел. Из железной двери в заборе вышли трое. Все в одинаковом чёрном, с палками на поясах. Дубинки. Простое, грубое оружие.

Один из троих — коренастый, с пятнистым лицом, — заметил их и двинулся к ним.

— Эй, — крикнул он. — Территория закрытая.

Юноша засуетился, но не спасовал, а ответил, насколько хватало решимости:

— Мы не за забором.

— А я и не тебе, ему. — Он указал на Бельского. — Этот по стройке лазал. Ты кто такой, спрашиваю?

Бельский не двинулся с места. Молодой человек дёрнулся, ступил шаг навстречу хаму.

— А вы что, из полиции, что ли?

— А ты его адвокат, что ли? — Охранник осклабился. — Я не с тобой разговариваю, шкед.

— А хамить мне не надо, — сказал парень, лишь отошёл зачем-то на шаг, вынул из внутреннего кармана стеклянную пластину — точь в точь, как у той пары из колесницы, — и наставил на пятнистого. На оборотной стороне стекла виднелись маленькие круглые стекляшечки, словно иллюминаторы.

— И только подойдите, — предупредил юноша, держа прямоугольник перед собой.

Бельский сначала подумал, что оружие, но поза молодого человека выдавала скорее защиту через предупреждение, чем через угрозу. Бельский вышел вперёд.

Он стоял, выпрямившись во весь рост — рост, кстати, немалый, — в своём рваном мундире, с эполетами, висящими на одной нитке, небритый, грязный, пахнущий известью и химической горечью, и смотрел на приближающегося человека с дубинкой. И в груди его, поверх тошноты, поверх ужаса, поверх скорби по Анне и Дашеньке, поднималось что-то ещё. Старое. Знакомое. То, с чем он шёл на голландского рейдера в бытность свою мичманом. Ярость.

Человек с дубинкой повернулся к нему.

— Итак, кто такой, спрашиваю?

— Имени вам моего знать необходимости нет, — ответил Бельский. — Пока не представитесь, как должно. Мой чин — капитан-лейтенант.

Пауза. Долгая. Охранник переваривал услышанное, и на его лице медленно проступало выражение, с которым человек смотрит на безобидного, но буйного сумасшедшего.

— Ага, — сказал он наконец. — Артист, или ты сейчас валишь отсюда, или я вызываю наряд, и ты едешь в обезьянник.

— На основании чего? — подал голос парень из-за плеча Бельского.

Охранник ответить не успел, Бельский ответил чётко и прямо в пятнистое лицо.

— Вы изволите находить нечто забавное в моём мундире? — спросил Бельский ледяным тоном. — Или в моём звании?

Охранник скользнул взглядом по его плечам. По эполетам. По остаткам золотого шитья на воротнике.

— Из цирка, что ль?

И заржал, но принуждённо, как обычно смеются, не зная, что ответить. Двое за его спиной подхватили. Один при этом косился на юношу за спиной Бельского.

Бельский не шевельнулся. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Он только перевёл взгляд с лица охранника на его дубинку, потом на его ботинки, потом снова на лицо. Медленно. Как будто записывал приметы в судовой журнал.

— Я удалюсь, ибо разговаривать с вами не желаю, — сказал он ровно. — Но будьте так милостивы указать, где находится ближайшее полицейское управление: мне надлежит о себе донести.

— Участок, что ли? — охранник махнул дубинкой куда-то влево и сказал с видимым облегчением. — Два квартала прямо, налево, увидишь. Только ты туда в таком виде не ходи. Закроют, и на погоны не посмотрят.

Снова смех.

Бельский повернулся к ним спиной. Это был жест, который означал: разговор окончен, и не вам его продолжать. Он пошёл прочь, не оборачиваясь, хотя спина между лопаток чесалась в ожидании удара дубинкой.

Удара не последовало. Только смех за спиной, удаляющийся, и шаги юноши, который почему-то пошёл за ним. Бельский прошёл с минуту, прежде чем остановился и посмотрел за спину. Молодой человек, держа дистанцию, однако следовал точно за ним.

— Вы желаете составить мне компанию, или хотите проследить, не заблужусь ли я? — спросил он, когда парень подошел ближе.

— Не знаю… — молодой человек пожал плечами. — Давайте, я с вами до полиции, что ли. Видео покажу. А то менты не поверят.

Бельский окончания фразы не понял совершенно, но уточнять не стал, кивнул и продолжил путь.

Он шёл, глядя прямо перед собой, и в голове его билась одна-единственная мысль, которую он повторял про себя, как молитву, как команду, отдаваемую самому себе:

«Жив. А раз жив — стало быть, не всё ещё решено».

ГЛАВА II. Полицейскій участокъ

1

Полицейский участок, как называли тут околоток, оказался не таким, каким Бельский представлял его себе.

Ни тебе будки с