Дух Офуми - Окамото Кидо

Но О-Мити упрямо хранила молчание. Она лишь твердила, точно в забытьи, что не проживет в том доме и лишнего дня и что брат непременно должен ее вызволить. Видеть, как замужняя женщина, дочь самурайского рода, которой пошел двадцать второй год, ведет себя подобно неразумному дитя, было невыносимо. Даже Мацумура, отличавшийся великим терпением, под конец не сдержал гнева.

– Да опомнись же ты! Разве можно идти с просьбой о разводе, скрывая причину? Разве другая сторона смирится с этим? Ты замужем не день и не два, прошло почти четыре года, у тебя растет дитя. В доме нет ни свекра, ни золовки, с которыми тебе пришлось бы делить кров и мириться; муж твой, Обата, человек благородный и кроткий, и хоть не богат, но службу свою несет исправно. Чего еще тебе недостает? Зачем тебе эта свобода?

Ни мольбы, ни гневная брань не возымели действия. Тогда Мацумура невольно задумался. Мир полон соблазнов и падений. В доме Обаты служили молодые вассалы; да и в соседних усадьбах хватало вторых и третьих сыновей, праздных и дерзких. Сестра его еще молода – неужто она совершила роковую ошибку, оступилась и теперь пытается бежать, пока позор не накрыл её с головой? При этой мысли расспросы брата стали еще суровее. Он объявил, что если она не откроет правду немедленно, ему останется лишь одно: силой отвезти ее назад к Обате и заставить говорить в присутствии мужа. С этими словами он уже схватил ее за ворот платья, готовый исполнить угрозу.

Гнев его был столь страшен, что О-Мити окончательно пала духом. Залившись слезами, она взмолилась о прощении и прошептала:

– Хорошо… я скажу всё.

И когда, прерываясь от рыданий, она поведала брату о случившемся, изумление его превзошло всякие границы.

Случилось это семь дней назад, в ту самую ночь, когда в домах убрали кукол после праздника девочек. У изголовья О-Мити возник призрак молодой женщины с распущенными волосами и лицом, лишенным красок жизни. Она была пропитана влагой с головы до пят, точно лишь миг назад вышла из речных глубин. По манерам своим она походила на служанку из знатного дома: она смиренно опустилась на татами, положила руки перед собой и отвесила глубокий поклон. Она не произнесла ни единого слова, не сделала ничего, что могло бы напугать явной угрозой. Она просто сидела у изголовья – неподвижная, покорная и безмолвная, – но именно в этом безмолвии таился невыносимый, леденящий ужас. О-Мити в беспамятстве вцепилась в край одеяла, и в тот же миг страшное видение рассеялось.

Но в ту же секунду пробудилась и маленькая О-Хару, спавшая рядом. Малышка зашлась в таком крике, словно ее коснулось пламя, и сквозь слезы запричитала:

– Фуми пришла! Фуми пришла!

Стало быть, мокрая женщина явилась и ребенку. Имя «Фуми», сорвавшееся с губ девочки, вероятно, и принадлежало незваной гостье.

О-Мити провела остаток ночи в трепете. Дочь самурая и жена воина, она стыдилась подобных призрачных видений и потому поначалу скрыла всё от мужа. Однако на следующую ночь мокрая женщина вновь замерла у ее изголовья. И на третью ночь – тоже. И всякий раз малютка О-Хару вскрикивала: «Фуми пришла!». Измученная бессонницей и неизбывной тревогой, О-Мити больше не могла таиться и открылась мужу. Но Обата лишь поднял её на смех, не придав словам супруги значения. Между тем призрак и не думал исчезать: женщина неизменно являлась к постели О-Мити. Что бы та ни говорила, муж оставался глух. В конце концов, он и вовсе разгневался, заявив, что подобное малодушие недостойно его жены.

– Пусть он трижды самурай, – воскликнула О-Мити, – но разве может человек безучастно взирать на муки собственной жены!

Обида на холодность мужа поселилась в ее сердце. Она была убеждена: если это не прекратится, неведомый дух рано или поздно сведет ее в могилу. Теперь ей виделось лишь одно спасение: забрать дочь и бежать из этого проклятого дома, пока рассудок окончательно не покинул её.

– Вот почему я не могу больше там оставаться. Умоляю, поймите меня.

Пока она говорила, по ее телу то и дело пробегала судорожная дрожь; она прерывисто дышала, словно вновь переживала тот липкий ужас. В ее полных отчаяния глазах не было и тени лжи, и Мацумура невольно погрузился в раздумья.

– Неужто и впрямь подобное возможно?..

Как ни старался он найти разумное объяснение, поверить в рассказанное было свыше его сил. Он понимал, почему Обата отнесся к ее словам с таким пренебрежением. Мацумура и сам готов был прикрикнуть на сестру и прогнать ее прочь, обозвав дурой, но, видя, до какого исступления она доведена, он не смог остаться безучастным. К тому же за этой историей могло скрываться нечто куда более запутанное. Как бы там ни было, он решил прежде всего повидаться с Обатой и выслушать его самого.

– По одним твоим словам судить не возьмусь. Я должен переговорить с Обатой и понять, что известно ему. Предоставь это мне.

Оставив сестру под своей защитой, Мацумура, взяв с собой лишь одного преданного слугу, тотчас отправился на западный берег Эдогавы.

II

По пути в усадьбу Обаты Мацумура пребывал в тягостных раздумьях. Сестра его – лишь женщина, и спрос с нее невелик; но он-то – муж, самурай, облеченный правом носить два меча. Подобает ли человеку его сословия с серьезным видом рассуждать о привидениях, ведя переговоры с другим воином? Сердце его сжималось от стыда при мысли, что почтенный сосед посмотрит на него как на безумца, дерзнувшего нести суеверный вздор. Но как бы он ни пытался повернуть дело в уме, никак не мог подыскать достойного предлога для начала беседы: вопрос был до крайности прост, а потому, с какой стороны к нему ни подступись, всё выходило неловко и нелепо.

Когда он прибыл на место, хозяин дома, Обата Иори, оказался в своих покоях и тотчас велел проводить гостя в приемную. Они обменялись положенными по этикету сезонными приветствиями, однако Мацумура всё не решался изложить истинную цель своего визита. Он заранее приготовился к тому, что будет осмеян, но теперь, оказавшись лицом к лицу с хозяином, почувствовал: говорить о призраках куда труднее, нежели он воображал. К счастью, тишину нарушил сам Обата:

– Не заглядывала ли к вам сегодня О-Мити?

– Да, была у меня, – отозвался Мацумура, но продолжить не нашел в себе сил.

– Верно, уже успела наговорить вам с три короба. Женщины и дети – народ неразумный: ей в последнее время почудилось, будто в наших стенах поселилось привидение. Ха-ха-ха!

Обата смеялся