Дух Офуми - Окамото Кидо

искренне и громко. Мацумура не нашел иного выхода, как ответить вежливой улыбкой. Но одно дело – светский смех, и совсем другое – решение вопроса, принявшего столь опасный оборот. Воспользовавшись случаем, он всё же поведал всё, что услышал от сестры. Когда рассказ был окончен, Мацумура почувствовал, как по его спине струится холодный пот. После этих слов и Обате стало не до смеха. Он нахмурился, явно борясь с замешательством, и на некоторое время погрузился в молчание. Если бы речь шла об одном лишь пустом страхе, можно было бы отделаться шуткой или пожурить супругу, но теперь, когда брат явился с разговором, за которым явственно виделась тень развода, приходилось отнестись к делу со всей строгостью самурайской чести.

– Как бы там ни было, это надлежит расследовать, – произнес наконец Обата.

По его рассуждению, если в доме и впрямь завелась нечистая сила – то есть если усадьба действительно обрела дурную славу, – кто-то из домочадцев непременно должен был столкнуться с чем-то подобным. Он сам прожил здесь двадцать восемь лет и никогда не слышал даже тени подобных слухов. Его дед с бабкой, чей облик он помнил лишь смутно, покойный отец, покинувший этот мир восемь лет назад, и мать, ушедшая двумя годами позже, – никто из них ни разу не обмолвился о чем-то сверхъестественном. И это само по себе казалось странным: отчего же призрак является именно О-Мити, вошедшей в этот дом всего четыре года назад? И если допустить, что по неведомым причинам дух избрал именно её, то почему не раньше, а лишь теперь, спустя столько времени? Но так как иного пути не виделось, Обата решил собрать всех домашних и учинить подробный расспрос.

– Весьма прошу об этом, – кивнул Мацумура, соглашаясь.

Первым делом Обата призвал старшего управляющего, Годзаэмона. Тому шел сорок первый год, и он принадлежал к роду наследственных слуг дома.

– Еще со времен покойного господина мы не знали ничего подобного, – ответил тот без малейшего колебания. – И отец мой в своих рассказах никогда не упоминал о чем-то таком.

Затем настала череда младших слуг и носильщиков, но те были людьми пришлыми, нанятыми недавно, и, разумеется, ничего не знали. После допросили служанок; однако для них эта весть стала громом среди ясного неба, и они лишь мелко дрожали от страха. Расследование зашло в тупик.

– В таком случае, должно вычистить пруд, – распорядился Обата.

Поскольку призрачная женщина являлась О-Мити промокшей до нитки, он предположил, что на дне пруда может таиться некая мрачная тайна. В усадьбе имелся старый пруд, занимавший площадь около ста цубо. На следующий день согнали множество рабочих, которые принялись вычерпывать воду и разгребать ил. Обата и Мацумура лично следили за каждым их движением. Но кроме сонных карасей да карпов ничего не обнаружили. На илистом дне не нашлось ни единого женского волоса, не подняли ни гребней, ни заколок, ни иных вещей, в которых могла бы затаиться чья-то злая память. По настоянию Обаты прочистили и колодец на территории усадьбы, но из темной глубины всплыла лишь одна красная вьюнковая рыбка, вызвавшая общее изумление, – и на том всё кончилось. След оборвался в неизвестности.

Тогда уже Мацумура предложил другое: наперекор страху О-Мити, вернуть ее в дом мужа и уложить спать в прежних покоях вместе с О-Хару, а самим спрятаться в соседней комнате и дождаться глубокой ночи.

На дворе стояла теплая весенняя ночь, укутанная низкими облаками. О-Мити, чьи нервы были натянуты, словно тетива, едва ли могла забыться сном, зато маленькая девочка, не знающая тревог, вскоре мирно задремала. И вдруг она пронзительно вскрикнула, точно ее коснулись раскаленной иглой, а затем захрипела тихим, надтреснутым голосом:

– Фуми пришла… Фуми пришла…

– Вот она! – в один голос воскликнули самураи.

Они рванули на себя фусума и ворвались в комнату. В плотно затворенной комнате застоялся тяжелый, прогретый весенний воздух; пламя в затененном андоне даже не колыхнулось, неподвижно освещая постель матери и дитя. Снаружи не проникало ни малейшего дуновения. О-Мити в беспамятстве прижимала к себе дочь, уткнувшись лицом в подушку.

Получив это живое свидетельство собственными глазами, Мацумура и Обата в немом оцепенении переглянулись. Но от этого загадка стала лишь еще более зловещей: откуда трехлетняя девочка знает имя незримой гостьи, которую не способны увидеть взрослые мужи? Вот что не поддавалось никакому осмыслению. Обата пытался ласково выведать у О-Хару, что именно та видела, но дитя в таком возрасте еще не владело речью в достаточной мере, и добиться от нее толку было невозможно. Поневоле закрадывалась мысль, что мокрая женщина, завладев детской душой, сама заставляет девочку выкрикивать свое тайное имя. И двоим мужчинам, привыкшим полагаться на сталь своих мечей, стало не по себе.

На следующий день управляющий Годзаэмон, глубоко удрученный происходящим, отправился к известному гадателю в Итигая. Тот велел раскопать корни старой камелии, росшей к западу от дома. Дерево выкорчевали, но это лишь подорвало веру в предсказателя: под корнями не обнаружилось ровным счетом ничего.

Так как ночами О-Мити была лишена сна, ей приходилось забываться в дреме в дневные часы. Днем О-Фуми, по всей видимости, не являлась, и это давало женщине краткую передышку. Но жизнь самурайской жены не может уподобиться жизни куртизанки, что бодрствует во мраке и спит при свете солнца. Это было и унизительно, и крайне неудобно для ведения хозяйства. Если не найдется способа навеки изгнать привидение, миру в доме Обаты не бывать. При этом скандал нельзя было предавать огласке: для благородной семьи это стало бы несмываемым позором. Поэтому Мацумура хранил молчание, а Обата строго-настрого запретил слугам болтать лишнее. Однако, видно, кто-то всё же не удержал язык за зубами, ибо вскоре по знакомым домам пополз ядовитый шепоток:

– В доме Обаты, говорят, завелось привидение. Женский призрак, не иначе.

Люди, как водится, прибавляли от себя жуткие подробности, но в кругу самураев было не принято расспрашивать о подобном в лицо. И всё же нашелся человек, достаточно бесцеремонный, чтобы вмешаться в это дело. То был тот самый дядюшка К., сосед Обаты, второй сын в семье хатамото. Прослышав о слухах, он тотчас явился к Обате и прямо потребовал ответа: правда ли то, о чем шепчутся в квартале?

Поскольку с ним Обата водил давнюю и крепкую дружбу, он не стал утаивать истины и поведал всё как есть, после чего попросил совета – нельзя ли как-то докопаться до самой сути этого наваждения. Надлежит сказать, что не только у хатамото, но и у гокэнин вторые и третьи сыновья в Эдо чаще всего оставались