Дух Офуми - Окамото Кидо

без должности и дела. Старший сын рождался наследником; младшие же, если не обладали талантами, чтобы заслужить собственное назначение, или уходили в приемные сыновья в другие семьи, или не имели почти никакой надежды занять достойное место в жизни. Многие из них годами жили на иждивении старшего брата, проводя дни в праздности, хотя и носили два меча, почитаясь взрослыми мужами. С одной стороны, такая жизнь казалась беззаботной; с другой – была исполнена глубокой печали.

Подобное положение неизбежно толкало их к распущенности. Многие становились завсегдатаями чайных домов и искателями сомнительных развлечений. Дядюшка К. был именно таким человеком, а потому для подобного расследования подходил как нельзя лучше. Разумеется, он с радостью принял предложение.

Пораскинув умом, дядюшка К. рассудил, что караулить у постели, подражая героям древних сказаний, сейчас бесполезно. Прежде следовало выяснить, кто такая эта О-Фуми и какие незримые нити связывали ее с домом Обаты.

– Не было ли среди ваших родственниц или прислуги женщины по имени О-Фуми? – осведомился он.

Обата ответил отрицательно. Среди родни таковой не числилось. Что до прислуги, то люди менялись часто, и всех имен он упомнить не мог, но в последние годы женщины с таким именем в доме точно не служили. Когда принялись разбираться глубже, выяснилось, что в доме Обаты издавна держали двух служанок: одну привозили из деревни, принадлежавшей их родовым землям, а другую нанимали здесь, в Эдо, через посредничество вербовочной конторы. Этой конторой из поколения в поколение была лавка Сакая в Отова.

Судя по словам О-Мити, призрак походил на женщину, прежде служившую в знатном доме, и потому дядюшка К. решил начать поиски не с далекого поместья, а с конторы Сакая. Ведь вполне могло статься, что некая О-Фуми служила у Обаты в те времена, о которых сам нынешний хозяин имел лишь смутное представление.

– Что ж, полагаюсь на ваше рвение. Только прошу вас: действуйте втайне, – напутствовал его Обата.

– О том не беспокойтесь.

На том они и расстались. Стоял ясный погожий день конца третьего месяца, и на махровой сакуре в усадьбе Обаты уже густо зеленели молодые листья.

III

Дядюшка К. направился к заведению Сакая, что в квартале Отова, и погрузился в изучение долговых и учетных книг, где из года в год отмечались все поступления и выбытия служанок. Поскольку этот дом из поколения в поколение поставлял прислугу в усадьбу Обаты, там, разумеется, должны были сохраниться имена всех женщин, когда-либо переступавших порог их дома ради службы.

Как и предсказывал Обата, в книгах последних лет имени О-Фуми не значилось. Дядюшка упорно листал записи всё дальше и дальше в прошлое – за пять, за десять, за пятнадцать лет, – однако под его пальцами не промелькнуло ни О-Фуми, ни О-Фую, ни О-Фуку, ни О-Фусы: не встретилось ни единого женского имени, начинавшегося со слога «фу».

– Стало быть, это девица из их собственного поместья? – промелькнула у него догадка.

Но, вопреки этому соображению, он продолжал с упрямством перелистывать ветхие тома один за другим. Тридцать лет назад в лавке Сакая случился опустошительный пожар, и все древние записи обратились в пепел; больше ранних книг не уцелело ни одной. И все же дядюшка решил дойти до самого конца, до последней возможной черты, и терпеливо разбирал бледные следы туши на пожелтевшей, местами закопченной бумаге.

Разумеется, эти реестры не составлялись специально для нужд семейства Обата. В одну толстую, переплетенную поперек тетрадь заносились сведения обо всех усадьбах, с которыми вела дела контора, и уже одно то, чтобы выуживать в этом море имен редкие упоминания фамилии Обата, было трудом нешуточным. К тому же записи тянулись через десятилетия, и почерки в них сменяли друг друга, точно времена года. Среди грубого мужского письма, напоминавшего кривые, ржавые гвозди, то и дело вклинивались тонкие женские каракули, схожие со спутанными шелковыми нитями; иные строки, выведенные почти сплошь каной, казались начертанными неопытной детской рукой. Разбирать этот хаос «гвоздей» и «ниток» было столь утомительно, что у дядюшки вскоре зарябило в глазах, а мысли его окончательно спутались.

Ему понемногу начало докучать это занятие. В глубине души уже шевелилось едкое сожаление о том, что он по мимолетной прихоти ввязался в столь нелепое и безнадежное дело.

– Неужто это молодой господин с берегов Эдогавы? Что за сокровища вы здесь разыскиваете? – раздался чей-то голос, сопровождаемый легким смешком.

Тот, кто срашивал, присел у входа в лавку. То был худощавый мужчина лет сорока двух или сорока трех, облаченный в простое полосатое кимоно и такое же хаори – с виду самый обыкновенный горожанин. Смуглый цвет лица, высокая переносица и особенно живые, исполненные лукавства и ума глаза, напоминавшие взгляд искусного актера, были самой приметной чертой его удлиненного лица. Звали его Хансити, и был он сыщиком из Канды. Его сестра обучала пению токивадзу подле Мёдзинсита; дядюшка К. порой заглядывал к ней на уроки, и потому с самим Хансити со временем сошелся довольно близко.

Среди собратьев по ремеслу Хансити пользовался немалым весом. И всё же для человека его занятия он был на редкость честным, прямодушным «эдокко» – коренным сыном Эдо; о нем никогда не шептались за спиной, не упрекали в злоупотреблении властью или притеснении слабых. Напротив, в народе он слыл человеком добрым и всегда отзывчивым к чужой беде.

– Всё в трудах, как и прежде? – осведомился дядюшка.

– Ваша правда. Вот и нынче забежал сюда по надобности, – отозвался сыщик.

Они перекинулись парой пустяковых фраз, и тут дядюшку осенила мысль: пожалуй, этому Хансити можно доверить тайну. Не лучше ли будет рассказать ему всё без утайки и испросить совета?

– Не сочти за труд, Хансити, – промолвил дядюшка, опасливо оглянувшись по сторонам, – есть у меня к тебе разговор, не терпящий лишних ушей.

Хансити тотчас охотно кивнул.

– О чем бы ни шла речь, я готов слушать. Эй, хозяйка! Позволь нам на малую толику времени занять твою верхнюю комнату. Не откажешь?

Он первым поднялся по крутой лестнице на тесный второй этаж. Там располагалась крохотная шестициновая комнатка; в полумраке у стены громоздились дорожные корзины и прочая домашняя утварь. Дядюшка поднялся следом и во всех подробностях изложил странную историю, терзавшую дом Обаты.

– Ну как, скажи на милость, можно ли найти способ выведать, кто эта призрачная женщина? – вопросил он в конце. – Если удастся установить ее имя и отслужить по ней обряд, быть может, дух ее, наконец, обретет покой, и на том всё кончится…

– Хм-м… – протянул Хансити, склонив голову и на мгновение погрузившись в раздумья. – Скажите на милость, господин… а