Без шансов уцелеть - Юнь Хуянь

не отличались изяществом, Чэнь Шаолин не выносила грубоватость Дашаня еще со школы. Как-то после уроков, в белой березовой роще за школой, одноклассники разделились на две команды и играли в догонялки. По неведомой причине Дашань рванулся за Чэнь Шаолин – и всю игру бежал только за ней, – гнал до тех пор, пока она не перескочила два ручья. Когда, наконец, он смог дотянуться, то ухватил не ее саму, а лишь кончик густой иссиня-черной косы, да так дернул, что вырвал несколько волос – от боли девушка присела на землю, захлебываясь плачем.

Чжан Дашань стоял молча, угрюмый, его громадная фигура горой нависала над ее маленькой, хрупкой тенью.

Позже она поступила в лучшую в округе среднюю школу старшей ступени[2], там же при школе и жила. А Чжан Дашань даже экзамены сдать не смог, два года слонялся без дела, пока не устроился учеником в автосервис в уездном городке; имея в кармане небольшую зарплату, по выходным он натягивал коричневую вельветовую куртку и, пыхтя как медведь, приходил к воротам учебного заведения, чтобы позвать Чэнь Шаолин в кафе.

Она не хотела идти, ведь одноклассники уже посмеивались за ее спиной, но и отказать не могла. Голос у Чжан Дашаня гремучий: «Что, в хорошее учебное заведение поступила и уже свысока на меня смотришь?!» Приходилось идти. Однако стоило зайти в кафе, он замолкал, только подкладывал еду в ее тарелку и, хмурясь, невнятно твердил: «Ешь давай, ешь», – даже не спрашивая, нравится ли ей блюдо.

Поев, они бродили по центру, держась на приличном расстоянии, точно случайные прохожие.

Городок был крошечный, и они снова и снова оказывались в центральном парке.

Там стояла причудливая белая статуя коня – вздыбленного, голова вскинута к небу. Говорили, это тот самый волшебный скакун Сарыл[3] из детской сказки.

Перед изваянием, на выточенных из белого мрамора ступенях, часто сидел широкоплечий седой монгол в бледно-голубом шелковом халате с сиреневым отливом; в его облике слышалось дыхание поэзии, он был воплощением древней песни, застывшей в потоке времени. Старик-монгол держал моринхур[4], медленно водил пальцами по двум струнам из конского волоса и напевал.

Песня была на монгольском, и Чэнь Шаолин с Чжан Дашанем не знали, о чем она, но в печальных переливах мелодии было что-то невыразимо трогательное.

– Каждый раз, как слышу, – призналась однажды Шаолин, – будто бы все вокруг исчезает.

Чжан Дашань даже заплатил сотню юаней учителю, знавшему монгольский, чтобы тот перевел текст песни:

Горькая полынь полыхает в степи.

Вокруг дым костров да тумана клубы.

Там, вдали, не ты ли мелькнула в сиянье луны?

Вечереет, мысли тобой лишь полны.

Ищу тебя,

Как ястреб ищет утес, в небесах паря.

Печь остыла, кизяк прогорел до золы.

В углу сиротливо устроились привязи и столбы.

Не твой ли в ночи колокольчик тихо поет,

Погоняя стадо к реке, где заря встает?

Люблю тебя,

Как скакун любит простор и поля.

Нет у меня табунов, нет коней,

Ни сбруи серебряной, ни ярких огней.

Думы о прошлом хмурят мне лоб,

Я безмолвен, как камень у кромки троп.

И в темноте я тихо свернусь на траве —

Жду тебя,

Как ночь ждет рассвет в синеве…

Чжан Дашань переписал слова на листок и прочел для Чэнь Шаолин вслух. И когда она вновь слушала пение старика, в глазах сияли слезы.

Последние слова отзвучали, и Чжан Дашань неожиданно выпалил:

– Шаолин, ты ведь мой рассвет.

– Не говори ерунды! – Она зло сверкнула глазами и резко ушла.

В выпускном классе учеба становилась напряженнее из-за грядущих экзаменов, Чэнь Шаолин запереживала, что регулярные визиты Чжан Дашаня помешают ей готовиться; она перебирала в голове способы избавиться от него, но все казались неловкими. Соседка по комнате подсказала:

– Он хоть и простак, но гордый; ты прямо ему скажи: «Не нравишься ты мне, хватит сюда таскаться». Тогда точно отстанет.

– Так нехорошо… обидится, – лишь тихо ответила с верхней койки Чэнь Шаолин, уткнувшись лбом в колени.

На следующий день была суббота, но Чжан Дашань так и не появился.

И в воскресенье не пришел. Чэнь Шаолин почувствовала неладное, написала ему сообщение, но ответа не получила, затем позвонила – телефон был выключен. В следующие месяцы Чэнь Шаолин днями и ночами готовилась к экзаменам, и, лишь когда терла уставшие глаза, из памяти изредка показывался медвежий, слегка простодушный образ Чжан Дашаня.

Новости достигли ее только после экзаменов. Оказалось, в те выходные он покупал овощи на рынке и увидел, как «Хонда» сбила старушку, подбиравшую зелень с земли; машина даже не притормозила. В Дашане мигом вскипела ярость, он схватил кирпич и швырнул в «Хонду», с треском расколов заднее стекло.

К несчастью, в машине сидела домработница заместителя главы уезда.

Чжан Дашаня тут же схватили, и суд приговорил его к трем годам тюрьмы.

Узнав обо всем, Чэнь Шаолин поехала в тюрьму, просидела в темной комнате для свиданий добрую половину дня, пока дверь не открылась и внутрь не вошел надзиратель: «Чжан Дашань не хочет тебя видеть, не жди».

Приехала второй раз – опять отказался.

На третий раз ничего не изменилось, и Чэнь Шаолин поняла: он никогда не захочет увидеться вновь.

Вскоре пришло письмо о зачислении: Шаолин приняли в университет в столице провинции на специальность «Обслуживание и управление в сфере ухода за пожилыми». Отучившись три года, она, в отличие от других, не стала искать связи и закрепляться в городе, а вернулась в родную, все такую же глухую и бедную деревню, где и открыла дом престарелых.

Правда, вскоре случилось несчастье, и дом престарелых пришлось закрыть. Тогда Чэнь Шаолин устроилась медсестрой в уездную больницу. Каждый день ей приходилось по нескольку часов ездить на автобусе из деревни в город и обратно.

Сегодня у одной роженицы открылось сильное кровотечение, Чэнь Шаолин тоже оказывала помощь, так что с работы вышла очень поздно, когда последний автобус давно ушел. Она стояла у обочины, нервно приподнимаясь на цыпочки, высматривая попутную машину. Из-за порывов ветра, приносящих песок, приходилось прищуриваться и часто моргать, и, когда Чэнь Шаолин в очередной раз открыла глаза, прямо перед ней остановился «Цзиньбэй». Стекло опустилось, и показалось лицо Чжан Дашаня, знакомое и в то же время чужое: черты остались прежними, но появились тонкие морщины, сотканные годами, а знакомый взгляд лишился прежнего