Без шансов уцелеть - Юнь Хуянь

– Домой? – рявкнул он. – Садись!

Чэнь Шаолин поколебалась и все же села.

– Как поживаешь? – Он нажал на газ, и громоздкий микроавтобус выкатился на шоссе.

Чэнь Шаолин не ответила. Ей казалось, что все случившееся за эти годы не уложить в пару фраз, а если так, то лучше промолчать.

Она смотрела в окно: густая ночь укутала степь, и нельзя было различить, где небо, а где земля, только кое-где на черном фоне вырастали еще более черные тени гор, причудливо вьющихся в темноте, подобно ее собственным мыслям. Стекло гудело под натиском ветра, холод с шипением просачивался в салон сквозь щели; «Цзиньбэй» все сильнее трясло – казалось, ветер решил непременно разорвать микроавтобус на части.

Ну и пусть разорвет, разве мало в своей жизни она уже пустила на самотек? С этой мыслью Шаолин закрыла уставшие глаза.

Сознание почти утратило ясность, как вдруг раздался резкий визг тормозов!

Мир сжался до одного ощущения – плотного, липкого ужаса…

3

В сериалах часто звучит фраза: «Это было будто во сне», – и сейчас, в этот самый миг, сидя в трясущейся машине и прижимая к себе эту бедную женщину, Чэнь Шаолин не могла предсказать, этот кошмар вот-вот закончится или только начинается…

«Цзиньбэй» обогнул несколько низеньких холмов, и вдалеке, на просторах степи, разлилось ослепительное овальное озеро Эрэн Чаган-Нур. «Чаган-Нур» на монгольском значит «Белое озеро», «Эрен» – «Мир грез», так что полное название звучало как «Белое озеро из мира грез».

Однако живущие поблизости ханьские пастухи называли его Озеро слез.

Это название озеро получило за то, что по форме было похоже на слезинку, а вода в нем была горько-соленая. Вдоль берега росли спутанные заросли камыша, а кое-где торчали причудливо изломанные березы, стоявшие на холодном ветру, – точь-в-точь обнаженные белые кости. На берегу стояло одинокое двухэтажное здание – «Хупаньлоу», самая обычная придорожная гостиница.

«Цзиньбэй» остановился перед ней, и в ту же секунду, когда двигатель затих, шум ветра за окнами усилился и стал вдвое громче. Чжан Дашань прищурился, вглядываясь в темные очертания здания, и беспокойные мысли подбросили ему слово «воронка». Он подумал, что этот дом сейчас и впрямь выглядит как воронка: стоит только открыть дверь микроавтобуса, сделать шаг, и огромная непостижимая сила утянет его в черную бездну, из которой уже не вырваться…

Загрохотало.

Чжан Дашань невольно вздрогнул. Обернувшись, он увидел, что Чэнь Шаолин распахнула дверцу и готовилась спрыгнуть на землю.

– Ты что творишь?! – заорал он. – Живо назад!

Чэнь Шаолин замялась, но послушалась.

– У Болтливого Ли в гостинице свет ведь всегда горит до утра, почему сейчас ни огонька? – сказала Шаолин.

Уж это Чжан Дашань, привыкший гонять по ночным дорогам, знал не хуже нее.

Владельца «Хупаньлоу», Болтливого Ли, он знал как облупленного – этот трудяга и добряк переживал, что в степи непременно кто-нибудь заблудится, поэтому всегда оставлял фонарь у дверей гостиницы гореть до утра. Когда Чжан Дашань гнал пустой микроавтобус и на душе было паршиво или побеждала смертельная усталость, он неизменно заезжал пропустить рюмку с Болтливым Ли, их разговоры обычно затягивались до рассвета.

Однако и ссориться им тоже случалось.

В тот памятный раз Болтливый Ли, изрядно хмельной, приобнял Чжан Дашаня за плечи и, икнув, выдал:

– Шаолин… э-э… девчонка после университета… э-э… могла же чем-то толковым заняться, а она… дом престарелых! Вот те на! Да пусть бы ко мне пришла… с такой мордашкой… Глядишь, клиентов бы зазывала…

Договорить гадости Болтливый Ли не успел – Чжан Дашань врезал ему с такой силой, что тот свалился под стол, а перепуганный работник гостиницы кинулся звонить в полицию. Когда начальник местного полицейского участка, Ху Вэйдун по прозвищу Морковка, явился с подчиненными, Болтливый Ли, не обращая внимания на ярко-алый отпечаток ладони на щеке, упрямо твердил, что сам врезался в стену. Ху Вэйдун не знал, сердиться ему или смеяться, лишь сказал Чжан Дашаню пару слов и ушел.

Убедившись, что Ху Вэйдун ушел, Болтливый Ли тут же накинулся на перепуганного работника.

– Мы ж с братишкой просто дурака валяли, какого хрена ты полицию вызвал?!

Вспомнив об этом теперь, Чжан Дашань занервничал: Болтливый Ли всегда считал его братом, а сейчас гостиница погружена во тьму – явно что-то не так; если случилась беда, разве можно просто сидеть и ждать?

Чжан Дашань вытащил телефон и набрал номер полицейского участка, но связь была паршивая, полминуты ушло, чтобы соединиться. На том конце ответили, что сотрудники скоро прибудут.

Скоро? Ну-ну. Главное, чтобы в такую погоду не загнали раздолбанный служебный джип в кювет.

Значит, остается ждать…

Фары «Цзиньбэя» били прямо в двери гостиницы. Здание тонуло во мраке, лишь стеклянные створки отражали тускло-желтый свет, и расходящиеся лучи напоминали иероглиф «долголетие»[5], вышитый на погребальном саване. Казалось, что-то неведомое без облика, формы и имени вот-вот должно было выползти из-под этого савана и уплыть прочь в темноту… И здание, будто подхваченное смертью, стыло и коченело, все больше наливаясь мертвенным холодом.

Сердце Чжан Дашаня рвалось вниз, точно брошенный в колодец булыжник, только дна все не было. Это ощущение сводило с ума.

Воронка… Да чтоб ее!

Чжан Дашань схватил здоровенный гаечный ключ, толкнул дверь, и в салон рванул холодный ветер, Чэнь Шаолин закашлялась, не в силах перевести дыхание. Он обернулся, взглянул на нее, а затем спрыгнул на землю.

– Дашань! Вернись! Слышишь, вернись! – кричала девушка.

Дашань, громко хлопнув дверцей, запер ее крик в тесном салоне. Чэнь Шаолин оставалось только наблюдать, как он исчезает в распахнутых полах того самого савана.

А рядом неподвижно сидела женщина. Пустая, лишенная жизни оболочка.

4

Потирая руки, Ху Вэйдун вошел в дежурную как раз в тот момент, когда Сяо Ван положил трубку.

– Начальник, Чжан Дашань звонил. Говорит, в «Хупаньлоу» что-то неладное творится. Поедем глянем?

Тот опешил.

Ху Вэйдуну было пятьдесят четыре года. После ухода с военной службы он попал в полицейский участок в деревне Хулинцзы, где проработал больше тридцати лет. С молодости его дразнили Морковкой за несуразную фигуру: огромная голова, толстая шея и тонкие-тонкие ножки. Ху Вэйдун все еще был полон бодрости и задора, но неожиданно после пятидесяти – то ли от выпивки, то ли от долгих трясок в дороге – он обрюзг, округлился, и на уездном собрании секретарь, похлопав по его выдающемуся животу, не удержался и поддел:

– Вот те на, наш Морковка-то… теперь больше на похож на тыкву!

Разразившийся хохот заполнил всю комнату.

Хотя деревня Хулинцзы была глухой и бедной, жители вели себя смирно, и происшествия случались крайне редко. В