Коллекционеры душ - Мария Борисова

воздушное создание с длинными светлыми волосами, заплетёнными в причудливую косу почти до пояса, и большими серыми глазами навыкате. Длинное светло-голубое платье облегало худенькую фигурку.

— О… — прошелестело создание, увидев меня. — Добрый день! А я думаю, почему мой брат такой вежливый…

На бесцветных губах появилась лёгкая улыбка.

— И не влезаю в окно? — насмешливо уточнил Дольн. — Это моя коллега, Вейшира. Вейшира, это Ярвея.

— Проходите, пожалуйста. — Девушка посторонилась.

Плюнув на приличия, я во все глаза разглядывала внутреннюю обстановку павильона.

Тюль, кружева, многочисленные салфетки на тумбочках. Эти детали уюта приводили меня в восторг — даже больше, чем картины и фотографии, висевшие на стенах или стоявшие в рамках. А ещё серебряный сервиз на круглом столе! Стол был небольшой, но сразу чувствовалось, что он не стоит без дела, что за ним принимают гостей. Вон и пепельница, такая же серебряная, а на сервизе ещё не высохли капли после мытья — из этих чашек совсем недавно пили…

— Честно говоря, я не знаю, чем могла бы вам помочь. — Усадив нас с Дольном в удобные кресла, Ярвея прошлась по комнате. Я невольно отметила величественную походку, неожиданную для её склада. Шаги при этом были почти бесшумными. — Я действительно знаю много художников, но найти того, кто вам нужен, не имея на руках примера работ… Длинноволосых, кстати, среди их братии хватает, почему-то трабастанские художники любят отращивать волосы. Но лично я помню темноволосых или шатенов… а блондинов… даже не знаю. Попробуйте обратиться к диу Кульрему, он — лучший галерист в Трабастане, я покупаю у него картины обычно. Он знает почти всех художников в городе.

Пока Ярвея рассказывала, как нам найти галериста, я продолжала осматривать павильон. Оценив тумбочки и салфеточки, я, наконец, отдала должное картинам и фотографиям.

Я ничего не понимаю в живописи (да и откуда мне?), но общая тематика работ показалась мне мрачноватой. Озёра при лунном свете, голые деревья, которые сильный ветер гнул к земле, тёмные каменные здания, заслонявшие небо… На фотографиях же был изображён либо сам павильон, либо парк; на многочисленных фотографических портретах присутствовали мужчины в костюмах, большинство почему-то — с недружелюбными лицами, и одна темноволосая улыбающаяся женщина лет пятидесяти, в которой я, с удивлением, узнала Сойку, торговавшую пирожками на маленькой оживлённой площади в другой части «жёлтого» района — той, куда лично я всегда старалась не соваться. В Улье ходили слухи, что пирожки — это только прикрытие, и что она, на самом деле, является глазами и ушами «жёлтых», одной из самых опасных трабастанских банд.

Вряд ли дочь судостроителя имеет такие знакомства. Скорее всего, Ярвее просто Сойкино лицо понравилось, и она пригласила её за небольшую плату попозировать для съёмки. Лицо у Сойки и впрямь выдающееся, хотя не сказать, чтобы красивое: длинный острый нос, крупные зубы, брови вразлёт, из-под которых цепко смотрят чёрные глаза. Мне живо вспомнился и голос Сойки — этакий пароходный гудок, вмиг перекрывавший весь трабастанский шум: «Пирожки-и-и! Кому пирожки-и-и-и!»… Да, яркий образ, который вполне способен привлечь человека с художественным вкусом.

— Спасибо, Яра, — сказал, тем временем, Дольн. — Сходим к этому галеристу… Папе передавай привет. Как у него дела идут?

— Вполне неплохо, — отозвалась Ярвея. — Заходи как-нибудь. А то ты поселился в своей «Находке», а про родной дом и не вспоминаешь…

— Непременно. — Губы Дольна расплылись в такой выверенной улыбке, что я сразу поняла, как нескоро он ещё встретится с отцом.

У меня немного испортилось настроение, и с гостеприимной хозяйкой павильона я попрощалась довольно прохладно.

Что жаль: Ярвея мне понравилась.

* * *

Выйдя из дома, мы с Дольном сразу решили, что к галеристу пойду я, а он отправится в полицейский участок, спросит у своего знакомого, были ли ещё случаи исчезновения в городе картин или других предметов искусства.

Но пути наши расходились не сразу, поэтому какое-то время мы шагали вдвоём. Шагали молча — до тех пор, пока я не выдержала и не выдернула Дольна из омута задумчивости. И выбрала я для этого не самый приятный способ.

— Ты не любишь отца и сестру, потому что они не дают тебе денег?

Прозвучало дико даже для меня. Раньше я представить не могла, что своих родных можно не любить. Но то, что я видела, выглядело именно так.

Дольн сердито фыркнул:

— До чего нетактичный вопрос!

Я смутилась. Да, тактичность — не моя сильная сторона. Мне почему-то казалось, что раз мы перешли на «ты», то потребность перефразировать прямые вопросы отпала. Но, наверное, есть ещё какие-то правила, о которых я не знаю.

— Ладно, — проворчал Дольн. — Раз уж это так заметно, то почему бы и не сказать… Я люблю отца с сестрой. Но они меня бесят. Я, как смотрю на эту мазню, не могу не думать о том, сколько всё это стоит. И что Яре не пришлось даже пальцем о палец ударить, чтобы получить эти деньги. Она якобы помогает в делах верфи, но я уверен, что это выдумки. Как она может в документах разбираться, понятия не имею… Меня этому учили: документационное сопровождение производственных работ — моя основная специальность. Учили именно для того, чтобы я участвовал в семейном деле. При этом всем занимается почему-то именно Яра! Могу себе представить… А отец… Он давно списал меня со счетов. Ещё когда я из долгов не вылезал. Но ведь всё изменилось, у меня работа, я практически не делаю ставок, я перестал общаться со своими друзьями из колледжа, которых он не одобрял… И всё равно, стоит ему меня увидеть, как у него на лице появляется такое выражение, будто перед ним не родной сын, а навозная куча!.. Прости, пожалуйста.

— За что? — не поняла я.

— Ну… некоторые вещи не положено упоминать при дамах.

— Ты про кучу, что ли? — Я не выдержала и рассмеялась. — То есть, когда я такое на улице вижу — это нормально, а слушать, значит, про это нельзя, уши свернутся? Если бы составители списков правил этикета пошли в дворники, от них куда больше бы пользы было…

В самом деле, дворники в Трабастане являлись больным местом. Не сказать, чтобы город испытывал в них недостаток; наоборот, работяга в синем фартуке, подметающий дворик или счищающий конский навоз с мостовой, являлся неотъемлемой деталью трабастанского пейзажа независимо от района. Но почему-то толку от их действий никакого не было. То ли работали они все из рук вон плохо, то ли, что скорее всего, горожане не отличались большой чистоплотностью, и на месте только что убранной кучи мусора