Искатель, 2012 №1 - Татьяна Косова

Она, как всегда, была жизнерадостна и энергична. Улыбка не сходила с ее лица. Со мною она вела себя так, словно между нами ничего не произошло — ни до моей поездки в Крым, ни после.

Однажды я спросил у Маринки, получила ли она наследство Эдика.

— Он сказал тебе об этом? — удивилась она. — Нет, я отказалась. Ты же знаешь, я человек нематериальный. Конечно, деньги для моего нового проекта очень пригодились бы. Но родственники так просили и так ненавидели и меня, и Эдика... Им недолго пришлось меня уговаривать. Не люблю, когда меня ненавидят.

Да, Маринка была равнодушна к деньгам, комфорту, славе — ко всей той мишуре, о которой обычно мечтают женщины. Все, что ей было нужно, — это любовь окружающих. И ее она получала сполна — не только от меня.

— Найди и ты себе женщину, — посоветовала как-то Маринка. — За тебя любая пойдет.

Да, иногда я ловил на себе заинтересованные взгляды из-под накрашенных ресниц, но сама мысль о том, что в постели со мною будет не Маринка, а другая женщина, убивала всякое желание ухаживать за кем-то.

— Мне нужна только ты.

Маринка не ответила, только укоризненно покачала головой.

Смотреть на губы, которые я никогда не буду целовать, было невыносимо.

Впрочем, иногда я целовал Маринку — во сне. Сны были яркими, цветными. Но даже там, где души гуляют по ночам, оставив свои бренные тела-темницы, мы не были близки — нам всегда кто-то мешал.

Я вычитал в соннике, что поцелуй означает измену. Однажды, проснувшись и все еще ощущая прикосновение нежных губ Маринки, я догадался: у нее появился новый бойфренд. Но не верил этому, пока не увидел Маринку в «нашем» парке с каким-то высоким, модно и дорого одетым мужчиной. Они шли, взявшись за руки, Маринка смеялась, лукаво поглядывая на спутника, он пыжился от гордости. К счастью, они были так увлечены друг другом, что не заметили меня.

Лишь в тот день я понял, какой смысл Маринка вкладывала в слово «прочувствовать».

Оказалось, неизбывная пустота в груди была лишь предвестником той бури, которая разыгралась над развалинами моей души после этой встречи. Думать о том, что рядом с моей любимой, ласкает теперь ее по ночам Другой, было настолько больно, что я не выдержал и вечером сжевал, словно драже, все оставшиеся в аптечке таблетки снотворного.

Рвота была такой мучительной, что только через два дня я немного пришел в себя — но лишь за тем, чтобы вспомнить: сегодняшнюю ночь Маринка снова проведет с Другим.

Я отыскал в кладовке альпинистскую веревку — память о студенческих походах — и пошел в туалет. Труба должна выдержать вес тела, надо только правильно закрепить...

Очнулся я от яркого света. Прямо в глаза светила лампа. Сколько времени прошло, прежде чем я понял, где нахожусь и что произошло, не знаю. С трудом поднявшись, я обнаружил на полу в прихожей большое пятно крови — при падении я ударился головой о дверь туалета, так и не успев открыть ее.

Слабость была такая, что, с трудом добравшись до постели, я рухнул на нее и заснул, не раздеваясь.

Без таблеток.

Утром, замыв кровь, я подобрал валявшуюся на полу веревку и снова чуть не упал — у меня закружилась готова. Мебель перестала водить хоровод только после того, как я швырнул веревку на полку в кладовке.

Дочь, приехавшая через два дня помочь убрать квартиру, укорила меня в том, что ведро на кухне уже завонялось. Я вынес пакет с мусором, побрился, пшикнул на подбородок одеколоном и понял: в моей жизни теперь не будет запахов.

Мысли о самоубийстве пришлось оставить. Даже если бы я бросился под поезд, все равно каким-то чудом остался бы жив. Но быть бессмертным калекой мне не хотелось.

* * *

Этот кошмар продолжался три года. Потом я понял: все, больше не могу.

Передавать чудесный дар дочери или сыну я не стал. Такого и врагу не пожелаешь.

Перед отъездом я позвонил Маринке, мы встретились.

— Я уезжаю в Крым. Ты знаешь, где меня можно найти. Я буду ждать тебя. Ровно неделю.

— Я не приеду. Прости. Так получилось.

— Ты — лучшее, что было в моей жизни.

— Спасибо тебе за все. Я тебя никогда не забуду.

— Я тебя никогда не увижу.

Мы обнялись, поцеловались — почти как тогда, в разгар нашего романа.

Маринка улыбнулась — грустно, нежно. Повернулась, застучала каблучками.

Я смотрел ей вслед.

Но Маринка не оглянулась.

* * *

Я сидел на большом желтом полотенце, смотрел на море и вспоминал последний поцелуй, последнюю улыбку любимой.

Прошла неделя. Маринка не приехала. Да и не обещала ведь.

Прости. Так получилось.

Неподалеку две девушки установили этюдник и начали писать картину. По очереди. Одна из них, блондинка, выглядевшая немного старше подруги, часто улыбалась.

Как Маринка.

Вскоре я понял, что художницы не подруги, а мать и дочь. У них были похожие фигуры, они одинаковыми движениями рук поправляли прическу, только цвет волос был разный.

Из расположенной неподалеку воинской части привели взвод солдат. В воду они заходили группами, старший стоял на берегу и внимательно следил за купающимися.

Как за детьми. Но все правильно: он отвечает за жизни этих мальчишек; в море всякое может случиться.

Потом служивые начали играть в волейбол, а человек пять расположились вокруг этюдника. О чем они говорили, слышно не было, но, судя по улыбкам художниц, внимание парней им нравилось.

Какой-то юноша постелил полотенце в двух метрах от меня, сел, обхватил руками колени. Лицо у него было миловидное, скорее девичье, чем мужское. Может быть, поэтому он отпустил бородку. Жиденькую — волосы на его лице росли плохо.

Молодой совсем. Лет двадцать, не больше. Я его уже видел два дня назад — такие лица запоминаются.

Минут десять мы молча смотрели то на море, то на художниц.

— Почему вы все время один? — спросил юноша, пытаясь заглянуть мне в глаза.

— Так получилось. А вы?

— У меня пока нет девушки, — солгал он. — Но послезавтра приедут друзья, будет с кем повеселиться.

Я поднял камешек, серый, ничем не примечательный, бросил его в воду.

— Отчего вы такой грустный? — не унимался юноша.

— Оттого, что она... неизбывною, терпкой печалью напоила меня допьяна.

— Вы поэт? — удивился непрошеный собеседник.

— Нет. Мне имя — Марина, мне дело — измена. Я — белая пена морская.

Услышав имя моей любимой, юноша смутился. Совсем как девушка.

— Не поэт, а говорите стихами.

— Это не мои. Как вы узнали меня? По