Дядюшка Эбнер, мастер отгадывания загадок - Мелвилл Дэвиссон Пост

у ручья все еще был влажным. У него оставалось только два пути: вернуться к дому или вскарабкаться на холм, но он не смог бы пересечь луга и пастбище, не имея за плечами крыльев.

Утро вступало в свои права, воздух пах цветущим лотосом. Солнце, все еще не показавшееся над горизонтом, начинало золотить вершины холмов.

Я посмотрел на вершину холма. Любопытный обычай велел хоронить наших усопших на самой высокой точке, и на холме было старое кладбище. Солнечный луч падал на эту деревню мертвых, как вдруг кое-что привлекло мое внимание.

Я повернулся в седле.

– Там что-то сверкнуло, дядя Эбнер.

– Что-то вроде оружия? – спросил он.

– Вроде блика, – ответил я и схватил поводья.

Но дядя Эбнер положил руку на удила моего коня.

– Тихо, Мартин. Мы медленно объедем вокруг холма, как будто высматриваем скот, а потом поднимемся туда, на вершину, по дальнему склону. Тогда нас никто не увидит, пока мы не окажемся на холме рядом с кладбищем.

Мы неторопливо поехали дальше, время от времени останавливаясь, как люди, которые никуда не торопятся. Но я сгорал от любопытства и всю дорогу до вершины ерзал в седле от нетерпения.

Лошади бесшумно ступали по ковру зеленого дерна. Когда мы оказались рядом с древним кладбищем, я ожидал увидеть там шайку грабителей, таких, какими их рисуют на картинках в книгах: с окровавленными повязками на головах, с пистолетами за поясами… Или двух усатых пиратов перед кучей пиастров.

Однако меня ждало жестокое разочарование. Мужчина, стоявший на коленях у могилы, поднялся, и я тут же его узнал. Шериф! В мгновение ока я понял, зачем он здесь, и замер в замешательстве. Его отец был похоронен на этом старом кладбище. В наших краях люди привыкли скрывать свои чувства, как скрывают совершенное преступление, и каждый скорее украл бы добро своего соседа, чем дал понять, что у него на душе.

В замешательстве, сконфуженный, я придержал коня и хотел повернуть назад, притворившись, будто не заметил шерифа, но дядя Эбнер поскакал дальше, и я последовал за ним. Если бы он обругал свою лошадь или запел непристойную песенку, я удивился бы меньше. Мне было стыдно за себя и за своего дядю. Как он мог подъехать к человеку, который только что стоял на коленях у отцовской могилы? Припоминая все, что я знал о дяде Эбнере, я не мог вспомнить, чтобы он раньше совершил такой вопиющий, необдуманный поступок.

Увидев нас, шериф вытер лицо рукавом и побледнел как полотно. Словами не выразить, как я сочувствовал этому человеку! Я бы тоже побледнел, если бы кто-нибудь застал меня в таком положении. В моем горле застрял ком, до того я злился на дядю Эбнера. Неужели его сердце превратилось в камень и благородство покинуло его? Потом я подумал, что дядя хочет сказать что-нибудь такое, что поможет скрыть замешательство шерифа и пощадит его чувства; но услышанное потрясло меня до глубины души.

– Смоллвуд, так ты вернулся!

Мужчина моргнул, как будто солнце ударило ему в глаза. Он все еще не овладел собой.

– Да, вернулся, – ответил он.

– Интересно, зачем? – спросил дядя Эбнер.

Бледное лицо шерифа залилось краской.

– И ты еще спрашиваешь? – воскликнул он. – Тут могила моего отца!

– Твой отец был честным человеком и жил в страхе божьем. Я чту его могилу.

– Благодарю тебя, Эбнер, – отозвался мужчина. – Я приехал, чтобы тоже ее почтить.

– Ты опоздал, – сказал дядя Эбнер.

– Опоздал? – эхом отозвался Смоллвуд.

– Опоздал, – подтвердил мой дядя.

Шериф развел руками, будто сдаваясь на милость судьбы.

– Ты хочешь сказать, что случившееся со мной несчастье опорочило моего отца?

– Нет, я не это хотел сказать. Несчастье никого не может опорочить – ни самого человека, ни его отца, ни отца его отца.

– Что же тогда ты имеешь в виду?

– Смоллвуд, разве ты сам не видишь? Ты, сын усопшего, позволил оградке вокруг этой могилы сгнить, а я ее восстановил. Ты позволил сорнякам на могиле разрастись, а я их выполол.

То была чистая правда. Дядя Эбнер поставил новую ограду и прибрался на кладбище, оставив здесь только мирт и лапчатку. Я думал, шерифу станет стыдно, но лицо его просветлело.

– Несчастье, Эбнер, напоминает человеку о его обязанностях по отношению к умершим. В достатке мы забываем, но в бедности помним.

– Христос не очень-то заботился о мертвых, как и я. Мертвые находятся на попечении бога! Нас должен волновать в первую очередь наш долг перед живыми. Помнишь, Смоллвуд, историю о молодом человеке, который хотел пойти и похоронить своего отца?[11]

– Да, – кивнул Смоллвуд, – и я всегда уважал его за это.

– И Учитель тоже отнесся бы к нему с уважением, если бы не одно обстоятельство.

– Какое же? – спросил Смоллвуд.

– Та история была для юноши только предлогом, – ответил дядя Эбнер.

Я увидел, как лицо шерифа потемнело и губы его задрожали. А потом он сказал то, что я боялся услышать:

– Эбнер, если ты твердо решил выбить из меня признание, то вот оно: я больше не могу жить в этих краях. Мне стыдно видеть тех, на кого я навлек несчастье – Элнатана Стоуна, твоего брата Руфуса и Адама Грейтхауза. Я решил уехать отсюда навсегда, но сперва хотел побывать на могиле отца, потому что я никогда больше ее не увижу. Ты не представляешь, что значит угодить в такой переплет, в какой угодил я. Но должен сказать, что когда человек попадает в беду, он вспоминает отеческий дом, если отец его жив, и могилу отца, если тот умер.

Я был так подавлен этим признанием, которое бессердечное поведение дяди Эбнера вырвало у шерифа, что протянул руку и схватил дядю за рукав. Мой конь стоял рядом с гнедым Эбнера, и я надеялся, что дядя уступит моей настойчивости и поедет дальше; но он повернулся в седле и посмотрел сначала на меня, а потом сверху вниз – на шерифа.

– Мартин считает, что нам следует оставить тебя наедине с твоими сыновними заботами.

– Это честь для сердца ребенка и упрек тебе, Эбнер. Жаль, что с возрастом некоторые лишаются милосердия.

Дядя Эбнер, положив руки на луку седла, продолжал смотреть на шерифа.

– Я прочитал послание Святого Павла о милосердии, – сказал мой дядя, – и после долгих размышлений пришел к убеждению, что существует нечто большее, чем милосердие… Нечто более ценное для рода людского. Подобно милосердию, оно не радуется греху, но и не все терпит, и не все принимает на веру. В отличие от милосердия, оно добивается своего… Ты понимаешь, о чем я, Смоллвуд? Нет? Ну так я тебе скажу. Я говорю о справедливости.

– Эбнер, я не в настроении выслушивать проповеди.

– Те,