Уснувший сфинкс - Джон Диксон Карр

Постройки занимали не слишком много места. Двухэтажная галерея окружала небольшой внутренний дворик с крытыми аркадами. Однако расположенный в западной части и вытянутый в длину главный двор, куда выходили мерцающие окна строений – конюшен, пекарен, пивоварен, давно уже неиспользуемых и заброшенных, – придавал усадьбе вид весьма обширный. А окружал все это ров, воды которого были столь же безмятежны, как и семьсот лет назад.

Семьсот лет.

Ни камень, ни вражеская стрела ни разу не упали в этот ров с тех самых пор, как в XIII веке могущественная леди Д’Эстревилль превратила это тогда уже древнее строение в аббатство. Кто же нападает на Божьи дома? По крытым переходам спешили к молитве монахини. Они же пустили в ров карпов для постных дней. Но пришла Реформация, не щадившая и Господние приюты. И на эти безграничные просторы времени, позванивая тугим кошельком, ступил Уильям Деверо, который заполнил Кэзуолл итальянской мебелью и фламандскими картинами.

И если духи поселились здесь…

При мысли о духах Дон Холден, чье измученное воображение унесло его в далекое и туманное прошлое, вздрогнул, словно его ужалили. Он отошел от дерева, расправил плечи, отбросил недокуренную сигарету.

«Хватит! – приказал он себе. – Довольно ломать голову! Это все равно ни к чему не приведет. Надо поверить».

«Ага! – принялся нашептывать Лукавый. – Поверить! Но чему?»

Действительно, куда бы он ни направлял свои мысли, они – словно на резинке – вновь и вновь возвращались к тому вечеру на детской площадке и к Оуби, которая, стоя перед ним, бормотала: «Да, это правда». И к Силии, которую ему не удалось удержать, когда она, ни слова не говоря, сорвалась с места и кинулась к дому. И снова к Оуби, которая затрусила следом. И к доктору Шептону, который был смертельно обижен и, прежде чем уйти, лишь очень холодно пожелал ему доброй ночи.

И как он сам (словно злодей из пьесы) пытался выманить Силию на улицу, но был деликатно остановлен в дверях дома номер один по Глостер-гейт Торли Маршем, который имел вид обиженный, но тем не менее сразу же заговорил о деле.

– Слушай, Дон, – сказал он вкрадчиво. – Ты действительно думаешь купить Кэзуолл?

– Что? Ах, Кэзуолл! Да, конечно.

– Тогда вот какое дело, – сказал Торли, понижая голос и оглядываясь на дверь холла; при этом свет лампы, горевшей там, упал на его гладкие черные волосы. – Ничего, если ты поедешь поездом, вместе с Оуби и Кук? Конечно, в машине места всем хватит: с нами едет только Дорис Локк. Но лучше тебе пока не видеться с Силией. Уж очень ты ее обидел сегодня.

– Я – обидел?

– Да. Говорю тебе это как друг…

– Ты – как друг? После всего твоего сегодняшнего вранья! «Силии нет дома», «Силия забыла тебя».

– Когда-нибудь, старина, – сказал Торли, пристально глядя на него, – когда-нибудь ты поймешь, что все это говорилось для вашего же блага. Впрочем, – пожал он плечами, – как знаешь. Дело твое.

Его дело.

Сейчас, с наступлением вечера, здесь, под деревом, глядя на тусклые очертания Кэзуолла, отражавшегося в желтовато-коричневых водах рва, он со всей ясностью ощутил стоящую перед ним проблему. Все это, возможно, безумие, не умещающееся в голове, но проблема встала-таки перед ним со всей ясностью.

Либо Торли Марш, которого он когда-то считал своим лучшим другом, в действительности был слащавым лицемером, который женился на Марго Деверо исключительно из-за денег, жестоко обращался с ней и – по какой-то невыясненной еще причине – убил ее или довел до самоубийства. Либо же все это было плодом больного воображения Силии Деверо, которую он любил и будет любить, но которая страдает нервным расстройством, способным перерасти в опасное безумие.

Либо – либо. Третьего не дано.

О господи!

В ярости Холден стукнул кулаком по твердой шершавой коре дерева. Порывшись в кармане, он выудил еще одну сигарету, нервно раскурил ее, выпустил клуб дыма, все еще продолжая размышлять.

Его позиция ясна. Он любит Силию. Но разум его подсказывал, что дело не только в этом. Он мог с полным основанием (совсем не потому, что ему этого хотелось) сказать, что знает Силию, знает, что она абсолютно нормальна, и поэтому он верит всему, что она говорит…

«Ты уверен?» – нашептывал Лукавый.

Ну, почти уверен. Но в этом-то все и дело. Вчера вечером, сегодня рано утром, когда не мог уснуть, он сидел перед окном у себя в гостинице, пытаясь понять, что же в этом деле такого, что привело его (человека обычно вполне уравновешенного) в такую ярость.

А вот что. Никто не желал считаться с фактами.

Вы говорите им: «Это дело…» А они спрашивают: «Какое дело?» Если они с самого начала исходят из того, что Силия сумасшедшая, тогда каждое ее слово воспринимается с подозрением. Она ясно и очень подробно рассказала о ссорах между Торли и Марго, о пузырьке с ядом в аптечке, о том, как Марго среди ночи переоделась в черное бархатное платье, о сожженном дневнике, об исчезновении пузырька с ядом – и все это доктор Шептон просто отмел с улыбкой.

Постарайтесь же как-то понять этот рассказ! Объясняйте его, как вам заблагорассудится, но объясняйте хоть как-нибудь! Скажите, что это бред, солнечный удар, опьянение мандрагорой, но, хоть ради приличия, разберитесь сначала как следует и беспристрастно. Он вспомнил, что его друг Фредерик Барлоу, известный юрист, королевский адвокат, рассказывал ему об одном чрезвычайно проницательном джентльмене, неком докторе Гидеоне Фелле. Вот если бы…

Он поднял глаза и увидел мисс Дорис Локк.

Она стояла не очень далеко от него, в поле, почти по колено в траве – маленькая фигурка, четко выделяющаяся на фоне деревьев у дороги, сворачивающей к западу. Дорис улыбнулась ему лукаво; потом ее улыбка погасла.

Мгновение они смотрели друг на друга оценивающе. Он вспомнил, что Дорис приехала из Лондона на машине вместе с Силией и Торли; видимо, она хорошо осведомлена о том, что произошло накануне.

Потом Дорис поспешила к нему, рассекая высокую траву. На ней было светло-голубое платье, на золоте тщательно уложенных волос играло золото заходящего солнца. Ее круглый детский подбородочек странно контрастировал с округлостью форм, с фигурой вполне зрелой женщины. Она старалась казаться веселой и беззаботной, но за всей этой позой небрежной уверенности он чувствовал какую-то нервозность (с чего бы?).

– Привет, Дон Вреднилло, – сказала она.

Он улыбнулся ей в ответ:

– Привет, миссис Пирси.

Дорис взглянула на него с удивлением; голубые ее глаза на мгновение сузились. Затем они снова стали большими; Дорис рассмеялась.

– Это вы о том вечере, – воскликнула она, – у нас дома, когда мы играли в убийцу? Я действительно изображала миссис Пирси, и, говорят,