Уснувший сфинкс - Джон Диксон Карр

– Я?

– Именно вы.

– Ну ладно. – Дорис решила проигнорировать эти его слова. – Я говорила вам, что не вы один переживаете. К примеру, мои родители взбесились совершенно по-дурацки только из-за того, что я решила одна съездить на несколько дней в Лондон!

Дорис рассмеялась. Что-то очень взрослое появилось в ее лице и во всем ее облике.

– Кое-чему я сама могла бы поучить мою матушку, – сказала она.

– Понятно. Только…

– Только… – Дорис жестом остановила его. – Только то, что они так завелись из-за этих нескольких дней, было последней каплей. Правда. И как раз сегодня. Нет, пора с этим кончать!

– С чем?

– Увидите. – Дорис многозначительно кивнула головой. – Есть кое-что кое про кого, может, даже про того, кого уже нет. Пора об этом поговорить. И поговорим. Прямо сегодня.

– О чем вы?

– Увидите, – пообещала Дорис. – Ну, я пошла. До свидания, Дон Вреднилло. Вы – душка.

– Эй! Дорис! Подождите!

Но она уже неслась сквозь высокую траву к дому, и ее короткая юбка крутилась и обвивалась вокруг колен.

Что-то должно произойти; готовится взрыв. Несмотря на свой беззаботный вид, Дорис возбуждена до крайности. Холден перевел взгляд. Там, слева, на западе, довольно далеко отсюда, скрытая сейчас деревьями, растущими вдоль дороги, – кэзуоллская церковь («Церковь множества воспоминаний») и погост, взбирающийся на холм; а на расстоянии мили – или чуть больше мили – за тем холмом, по дороге в Чиппенэм, стоит большой современный дом, который называется Уайдстеарз.

Вот здесь, на этом месте Дорис Локк топнула ногой, взорвавшись. «Мои родители взбесились совершенно по-дурацки только из-за того, что я решила одна съездить на несколько дней в Лондон!» И ее глаза, когда она смеялась, и это «Кое-чему я сама могла бы поучить мою матушку»…

Что-то должно произойти!

Мягкие сумерки опустились в чистый и теплый воздух. В узких окнах Кэзуолла уже не отражался солнечный свет. Белел над темной водой каменный мостик через ров; его построили в восемнадцатом веке, когда переделывали южный фасад дома.

Чуть дальше, в том месте, где прыгают воробьи, – еще один мостик, поменьше; он ведет к конюшенному двору.

Холден медленно двинулся по направлению к дому. На башенке конюшенного двора стрелки с выцветшей позолотой на часах, глядящих на восток (их можно было разглядеть только вблизи), показывали без двадцати девять.

«Есть кое-что кое про кого… Пора об этом поговорить».

Да ну ее к черту! Стоит ли так волноваться из-за какой-то Дорис? В конце концов, разве не подтвердила она, что Силия говорит правду?

Шаги Холдена заскрипели по белому гравию подъездной аллеи. За мостом через ров (тридцать футов подернутой легкой рябью воды) два пролета каменной лестницы вели к сводчатым парадным дверям. Лестницы были необходимы здесь, так как жилые помещения Кэзуолла находились над комнатами и галереями, частично уходящими под землю. В этих выцветших и, собственно, давно уже музейных помещениях командовала когда-то своими монахинями первая аббатиса.

Когда Холден пересек мост и поднялся по лестнице, навстречу ему дохнуло стариной, и атмосфера эта окружила и затянула его. Когда же он, воспользовавшись сложнейшей системой замков и засовов, запер за собой дверь (ее всегда запирали с заходом солнца), она захлестнула его, словно вода. Кэзуолл был стар, но он жил. Он дышал, он шевелился во сне и сам навевал сны.

Сны. Они снятся Силии…

Большой зал дома, облицованный белым резным камнем, был подновлен, равно как мебель и обстановка, что должно было как-то согреть зал и сделать его более уютным. Однако новые ковры выглядели какими-то заплатками, темно-красный диван просто потерялся здесь, а бронзовый канделябр казался игрушечным. Здесь, вспомнил Холден, была свадьба Торли и Марго. А также других девиц Деверо, выходивших замуж еще под плач струнных инструментов, задолго до воцарения королевы Елизаветы.

А сейчас здесь – никого. Ничто даже не шелохнется.

Он повернул направо, и эхо его шагов проследовало через весь Большой зал и перешло в гулкую Расписную комнату, обшитую зелеными панелями, отсутствовавшими лишь в тех местах, где были росписи, краски которых почти растворились в угасающем вечернем свете.

И здесь никого. Но в другом конце комнаты, в северо-восточном углу ее, есть дверь, и за ней начинается короткая лестница, покрытая ковром, и она ведет в Длинную галерею.

«Силия ведь не рассказывала вам, – услышал он голос доктора Шептона, причем так явственно, будто сутулая фигура доктора и правда была здесь, рядом с ним. – Она не рассказывала вам о той ночи, сразу после смерти ее сестры, о том, как она пришла в Длинную галерею, как видела духов, которые по ней разгуливали?»

Силия – не сумасшедшая. Не сумасшедшая! Она здесь сейчас, здесь, среди этих чар и снов древнего Кэзуолла. «Отдыхает», – сказали ему. Если она действительно видела что-то (не важно что; что-то, скажем, неожиданно вышедшее из стены), это не было галлюцинацией. Ну хорошо, допустим он, Дон Холден, пойдет сейчас туда, прокрадется по покрытым ковром ступенькам в Длинную галерею; и допустим, он там увидит…

Неслышными шагами он уже шел туда.

Галерея, длинная и оттого кажущаяся узкой, шла с юга на север. От одного конца ее до другого по деревянному полу была проложена узкая ковровая дорожка; она доходила до арки, где начинался еще один короткий пролет, ведущий в Голубую гостиную. Свет шел в Длинную галерею от восточной стены через три очень больших и высоких эркерных окна с ромбовидными переплетами и глубокими проемами.

Современные, обтянутые материей стулья и курительные столики, стоящие главным образом в эркерах, должны были придать галерее вид гостиной. Здесь стояли также и книжные шкафы. Но главное, самое важное и самое заметное в этой галерее – это портреты, которые висели в один ряд вдоль западной стены. Свет был еще достаточно ярким, хотя и начинал угасать. Ничто, казалось, не двигалось; все как будто замерло.

Но кое-что услышал-таки Холден и буквально застыл на месте. А услышал он голос, настоящий человеческий голос, проникнутый таким бесконечным отчаянием, от которого все нервы Холдена собрались в один комок. Человек думал, что он один в галерее; и говорил он, в сущности, негромко, но акустика помещения усиливала его голос.

– Господи, ну помоги же мне! – произносил голос, словно молитву. – Помоги мне, Господи! Господи, помоги!

Все это выглядело слегка наивно, но очень искренне. Тощий долговязый молодой человек в спортивного покроя костюме сидел, наклонясь вперед и закрыв лицо руками, в кресле рядом со средним эркером.

Глава восьмая

Холден очень осторожно спустился по лестнице обратно в Расписную комнату. Когда человек испытывает такие глубокие переживания, то – какова бы ни была причина их – лучше пусть он не догадывается, что его