Венецианский роман - Карло Фруттеро

Мы вымыли их под фонтаном и вышли на набережную, еще освещенную солнцем, подошли к церкви Санта-Мария-делла-Пьета́ и уселись на ступеньках у входа. Перед нами сверкали на солнце остров и колокольня Сан-Джорджо, четкие, элегантные. Налево Лидо вытянулось тонкой неясной полоской. Вода и небо были как перламутр, и виноград был чудесный. Несколько гондол, одна за другой, входили в канал Гречи, и оттуда доносились звуки мандолины.

«Боже мой, – подумала я внезапно, – не случилось ли все это из-за… Из-за очарования, которое… Потому что мы находимся именно в…»

Нет, не может быть. Хотя я чувствовала себя молодой и красивой, я уже (или еще?) не была в том возрасте, когда поддаются соблазнам Венеции – жемчужины лагуны, Венеции – города влюбленных, Венеции – вдохновительницы Байрона, Браунинга, Раскина, Тернера, Бонингтона, Барреса, Манна, Д’Аннунцио… Не считая, конечно, Бернарда Беренсона. К тому же это совсем не мой жанр.

А доказательство, сказала я себе, вспомнив пустые дискуссии вчера вечером у Раймондо, вот оно: я ведь никогда не плачу по Венеции, захваченной массами и превратившейся в пиццерию, ни по Венеции с набитым до отказа Harry’s Bar, с ее подражательными праздниками, с ее нелепыми или просто ужасающими выставками, с ее неприличным карнавалом – тщетной попыткой возродить ушедшее прошлое.

Я – профессионал, часто приезжающий в Венецию по работе, без каких-либо предубеждений или, наоборот, иллюзий по поводу этого города; и то, что я потеряла голову из-за одного человека именно здесь, простая случайность (но разве я могу утверждать, что в Галларате или, скажем, в лондонском квартале Бетнал-Грин произошло бы то же самое?).

Я посмотрела на этого самого одного человека, из-за которого я потеряла голову, и сказала:

– Я подумала…

Я хотела ему сказать про Бетнал-Грин, но он снова улыбнулся мне, на секунду слишком поздно. Он медленно щипал виноград и пристально смотрел на катер, пришвартованный недалеко от нас, – с видом, от которого я похолодела. У меня возникло точное ощущение, что он думает, не уехать ли ему сегодня же: на этом катере или на другом, или на поезде, или на каком-нибудь самолете, но уехать.

От меня?

Однако неподдельная нежность, с какой он мне улыбался, придала мне храбрости пошутить.

– Я подумала о гондолах. Спросила себя, не положено ли нам по местным обычаям прокатиться на гондоле. Некоторые здешние правила нельзя нарушать.

– Но тогда, – сказал он, – давай рискнем получить штраф за нарушение этих правил. Я вот думаю, не поехать ли нам вон на том катере.

Я с трудом проглотила слюну.

– На том катере… Со мной?

– А с кем же еще?

– Но я… А когда он отходит? Куда идет? Ты знаешь?

– Это там написано, – сказал он, показывая на будочку сбоку от пристани. – Ведь кто знает? Если вместо гондолы мы сядем на катер, может быть, будет не хуже?

На будочке было написано: «Обслуживаем лагуну. Линия 25 Венеция – Кьоджа». Внизу на табличке было указано время ближайшего рейса: 15:20. Катер назывался не помню теперь как.

* * *

– Тебе не холодно? – спросил он.

– Нет, мне чудесно.

Мы сидели на палубе, ближе к корме, и встречный ветер был мягким и теплым; небо и вода были еще более перламутровыми, чем обычно. Солнце, сверкая, поднялось наполовину со стороны Фу́сины. Девушки в купальниках приветственно махали нам рукой из бассейна отеля «Чиприани» на Джудекке, а наш катер, проскользнув по каналу Грациа, теперь мчался к открытой лагуне.

– На этом катере мы уедем бог знает куда! А как насчет вернуться?

Я сказала ему о коктейль-парти в палаццо Приули, куда я должна прийти не слишком поздно. Он ответил, что можно вернуться, переправившись на пароме до Пеллестрины, а там, если ему не изменяет память, есть автобус до Лидо. Так будет гораздо быстрее, объяснил он.

– А потом? – решилась я спросить после некоторой паузы.

– После Лидо?

– Нет. После коктейля. Мы увидимся?

Он взглянул на меня, но тут же опустил глаза и ничего не ответил. Я порылась в сумочке в поисках сигареты. Закурила.

Между островами Грациа и Сан-Клементе, на пересечении двух каналов, чайки тесно сидели на сваях и причальных столбиках. При проходе нашего катера они взлетели и потом всей стаей последовали за нами, издавая хриплые крики.

– Давид?.. – рискнула я.

Он взял сигарету из моей пачки и, не зажигая, стал крутить ее между пальцами, смотря на чаек, которые то взлетали высоко, то спускались к самой воде, делая большие виражи, короткие подъемы, неожиданные повороты.

– Не знаю, – сказал он. – Может быть, нам лучше не встречаться? Ни сегодня вечером, ни вообще… Но теперь мне это кажется совершено невыносимым.

– И мне тоже… Я ни за что бы не хотела, чтобы мы не встретились, чтобы мы не были сейчас здесь.

Он снова взял меня за руку.

– Если бы мы не были сейчас здесь, было бы совсем невыносимо, – сказал он со своей мягкой улыбкой.

Церковь Санто-Спи́рито осталась позади нас. Теперь катер шел полным ходом по открытой лагуне, и встречный ветер стал сильнее. Солнце медленно садилось. На палубе немногие оставшиеся туристы еще щелкали фотоаппаратами, снимали воду, чаек, далекий берег Лидо, а потом один за другим они спустились в салон.

– Ты уверена, что не простудишься?

– Нет, но все равно хочу остаться наверху.

Он пытался чуть ли не насильно накинуть на меня свой плащ, обнял за плечи. Я зажгла новую сигарету, и его сигарету тоже. И мы сидели молча, пока проплывали мимо острова Повелья, канала Маламокко, домов в Альберони. При входе в порт навстречу нам прошел танкер, выходивший в Адриатику.

– Эта твоя «Царица», – сказала я, – или «Базилисса», не знаю…

– «Царица Ионического моря»?

– Да. Ты так мне и не рассказал, почему оставил свою группу. Произнес только «Аа…», как всегда.

Я даже сделала тот неопределенный жест, который сопровождал его «Аа…»; он засмеялся и прижал меня к себе сильнее. И в конце концов мы стали целоваться, совершенно безумно (так говорят?), – аж до Сан-Пьетро-ин-Вольта. Когда мы оторвались друг от друга, все изменилось: ветер и шум мотора ослабели, чаек больше не было, и половина солнца исчезла в воде. Вся лагуна справа от нас, до самых далеких отмелей и до последних зеркальных поверхностей стоячей воды, была окрашена красками заката – медно-зеленой, золотой, желтой, кроваво-красной.

– Look… – сказала я тихо, – look…

Я много раз проезжала здесь на моторке, но никогда не видела подобного чуда. Я смотрела, затаив дыхание. А когда солнечный диск полностью исчез в воде, спросила себя, хотя это был полный абсурд, сколько бы мы заработали, если бы продали