Венецианский роман - Карло Фруттеро

и смотрю на огни дворцов напротив и на их колеблющиеся отражения в канале. Эта вода внизу, может быть, была та самая вода, которую несколько часов тому назад резал нос катера, идущего в Кьоджу. В какой-то момент я чуть не прервала речь мистера Микоччи, чтобы спросить, верно ли, что в лаборатории Фонда Крэйга (связанной с химической промышленностью) открыли метод различать и опознавать всякие молекулы, например, воды, которые до ужаса похожи друг на друга.

Я встречаю – и не один раз – одних и тех же людей в этом волнообразном кружении, но вальсирую только я. Вон там в глубине зала стоит кудрявый хореограф (типичный персонаж Караваджо) в компании с высокой африканкой с огненно-рыжими волосами; в противоположном углу писатель из Торонто беседует с двумя духовными лицами; и вот мне навстречу идет Кьяра в двуцветном облаке, зеленом и розовом, спускающемся до пола.

– Настоящий цветок, – говорю я ей в восхищении, – и оно тебе потрясающе идет, я никогда не видела его, но почему такое длинное?

– Потому что мы идем потом на ужин к Фраджа́комо. Ты тоже приглашена? Когда я сказала Линучче, что ты здесь, она сразу…

– Нет, я не смогу пойти, – снова смеюсь я. – Я занята. К тому же я хотела бы поскорее встретиться с Пальмарином по поводу этой истории в Падуе; он сказал, что сегодня вечером он уточнит…

– Ничего не будет, – сказала Кьяра, – я его уже видела, он сказал, что завтра поехать не получится. Может быть, послезавтра или вообще на следующей неделе. Он не хотел входить в детали и быстро исчез; у меня впечатление, что объясняться с тобой ему не очень-то хочется.

Я пожала плечами.

– Конечно. Если это была одна из его пустых историй, теперь ему стыдно. А ты все еще думаешь, что тут замешана Федерхен?

– Не знаю, может быть, нет. Зато я узнала другую любопытную вещь; кажется, что…

Завтра?.. Послезавтра? Эти слова, только что произнесенные, просочившись в мозг сквозь мою эйфорию, начали там мрачно повторяться. И я больше не слушала Кьяру и больше не смеялась. После радостной прелюдии к «Моя ночь с мистером Сильверой» мое умопомрачительное кружение в вальсе приобрело темный оттенок, ведь оно несло меня к страшному «завтра» (или «послезавтра», или «следующая неделя», кто знает) без мистера Сильверы.

Я растерянно моргала, ничего не соображая. Кьяра схватила меня за руку.

– Что с тобой? – сказала она. – Тебе плохо?

– Нет, нет, – попыталась я вернуться в реальность, – наверно, выпила лишний «Беллини» на голодный желудок… Ах да, извини: какую любопытную вещь ты начала мне рассказывать?

Она начала рассказывать вот про что: Званич получила конкретное предложение от Пальмарина, но Пальмарин – только посредник. А коллекцию на самом деле купила Федерхен, чтобы перепродать ее в Бразилии или еще где-нибудь на краю света, раз Артнадзор не будет препятствовать ее вывозу из Италии.

Профессиональный долг вынудил меня оторваться от личных проблем и вникнуть в ситуацию с коллекцией. Она действительно любопытная. Верно, что итальянская живопись приличного уровня лучше продается в Италии, независимо от того, можно ли ее вывозить или нет. Но с живописью совсем низкого качества дело обстоит иначе. Такой мазне, которая составляет коллекцию Званич (ее единственным достоинством было то, что это старинная мазня, мазня «эпохи»), за границей можно давать самые фантастические атрибуции и получать большие деньги – если не быть слишком щепетильным. И насколько я знаю (и я сказала это Кьяре), угрызения совести никогда не мучают мадам Федерхен.

– Этому легко поверить. Кто выражается, как она, не имеет никакого стыда, – сказала Кьяра с осуждением.

Я навострила уши.

– А как именно? – спросила я.

– Ну, как вчера, помнишь? И если бы ты слышала, что она несла сегодня вечером!.. Ведь она, конечно, пришла и сюда.

И снова ко мне вернулось подозрение, даже уверенность, в том, что Федерхен пытается провернуть какую-то большую аферу, и это неожиданно вернуло меня в состояние эйфории. Ведь еще ничего не сказано, не гарантировано, не вычислено наверняка; каждая открывающаяся возможность закрывает другую, и наоборот… Carpe diem, и даже carpe noctem[45], подумала я, вставая, и отправилась за третьим «Беллини», несмотря на предупреждения Кьяры и присоединившегося к нам Уве в одной из его ярко-красных водолазок стиля нео-какой-то. Пробираясь через толпу, я снова была переполнена симпатией ко всем, включая Федерхен, и особенно к вечно исчезающему Пальмарину, который вдруг предстал передо мной в своем подлинном свете: ангел Господень. Что, если бы он вчера не сбежал от меня, если бы я помчалась за ним в Падую – вместо того чтобы праздно бродить по Мерчерии… Счастливая и игривая, я снова закружилась в вальсе и, переходя из одного зала в другой, наткнулась на немецкого профессора.

– Дорогой Порденоне!

Тяжело повиснув на его руке, я рассказала ему, что провела утро, с восхищением рассматривая фрески Маэстро, все замечательные, но по ошибке я пошла еще в клуатр Санто-Стефано, а там одни учреждения и никаких фресок и в помине нет.

– Ах нет, на самом деле вы вовсе не ошиблись, ведь эти фрески там раньше были, – сказал он, стараясь сделать мне комплимент. А потом воодушевился и объяснил: – Там были амуры, аллегории, библейские персонажи. И только в 1965 году их сняли, потому что они стали очень сильно разрушаться; к тому же не было никакого смысла оставлять их в помещениях Налогового управления. Теперь они все находятся в Ка-д’Оро.

Фрески сняты в 1965 году, отметила я. Это означало, что Давид был в этом клуатре более двадцати лет тому назад – и не в качестве гида, а по какой-то другой причине, которую он не захотел назвать. Вот почему он поспешил признать свою «ошибку». Или все-таки он действительно подумал, что перепутал монастырь? Была еще одна деталь, вспомнила я, которая действительно противоречит рассказу пунктуальнейшего господина профессора.

– Я думала… – попыталась я сказать.

Но в этот момент подошла его жена, явно встревоженная моими излияниями. Она ведь из тех, кто не верит в случай, в разнообразные ресурсы судьбы; в Мерчерию (где я ее видела) она пришла, совершенно точно зная, что именно там купит.

Вернув ей драгоценного Порденоне, я уже хотела сказать, что даже в Венеции судьба может вмешаться в обычный ход вещей, что не все еще потеряно, не все закончено и завершено раз навсегда. (Несмотря на то что о своем драгоценном Сильвере я не знала практически ничего и в любой момент, казалось, могла обнаружить, что знаю о нем еще меньше, кто мог мне помешать предаваться безумным надеждам – вместо страхов?) Но тут я увидела, как вдалеке, за цепочкой японцев, показалась огромная, как солнце, белая шляпа;