Венецианский роман - Карло Фруттеро

Сильвера залег за дюной на Синае. Лейтенант Сильвера в башне танка среди опаленных солнцем ливанских гор. А вокруг – град пуль и снарядов. Или, если он секретный агент Сильвера, это следы его тайной войны с террористами. Пули из калашникова в римском аэропорту. Бомбы в амстердамской синагоге. Тротил в Париже. Снова римский аэропорт. Он бросается на землю и стреляет из-за мусорного бака.

Я импульсивно кинулась к шаткой табуретке, на которой лежал его чемодан, ощупала потертые углы, но у меня не хватило храбрости перерыть его вещи. И к тому же что бы я сказала ему, если бы нашла под рубашками пистолет? Знать или не знать – какая разница?

На меня накатила волна нежности; я готова была приветствовать эту убогую комнатенку: расстеленная постель, у изголовья две дешевые лампы, пара «персидских» ковриков, шкаф в стиле модерн – каким был модерн лет тридцать назад; я сидела и растроганно улыбалась. А потом вдруг перестала улыбаться и резко вскочила; эта жалкая комната со всеми ее предметами представилась мне совсем в другом свете. Ведь эта захолустная гостиница на окраине города может быть сознательно выбрана человеком в опасной ситуации, человеком, который убегает от преследования, скрывается. А я, как последняя дура, предлагаю ему покинуть его убежище, переехать в центр Венеции, на свет, в толпу, где его (хотя бы из-за высокого роста) легко опознает любой киллер. Какая тупость и безответственность с моей стороны!

Когда он вышел из душа, облаченный в свою белую тогу, я не могла смотреть ему в лицо.

– Я подумала… не знаю, может быть, лучше остаться здесь, а?

– Почему?

Ноги у него были маленькие, изящные, такие же красивые, как руки. В моем воображении я видела, как они, облаченные в кожаные сандалии, передвигаются в большом зале по полу из синей, белой, черной и золотой мозаики.

– Я имела в виду, что здесь более спокойно, более интимно, и, может быть, ты предпочитаешь…

– А разве это не ты, – улыбнулся он, – предпочитаешь? По причинам на сто процентов сентиментальным?

– Нет, нет; я бы не постеснялась признаться. Это потому только, что здесь мало людей, и, может быть, ты не хочешь, чтобы тебя видели…

– Точнее, ты не хочешь, чтобы тебя видели со мной, да? Ведь это ты имела в виду?

– Вовсе нет, с чего ты взял?

Двусмысленные реплики продолжали выскакивать одна за другой, как змеи из корзинки Клеопатры. Вот к чему приводит адюльтер с незнакомцами. Я шагнула к нему – обнять его и прижать к себе. Но остановилась. Объятьями дела не поправишь.

– Послушай, – начала я.

– Ну что?

Я чувствовала себя более голой, чем он: никакой сдержанности, никакого стиля, никаких приличий.

– Я тебя спрашиваю не из любопытства, я вовсе не собираюсь ни во что вмешиваться… Надеюсь, ты это понимаешь?

– Понимаю.

Стиснув зубы, я продолжила:

– Я только хочу знать: тебя ищут? Ты должен скрываться? Вот что.

– Аа… – произнесла белая фигура мистера Сильверы, четко вырисовывающаяся на фоне дальних горизонтов.

Из этого своего далека он спокойно оглядел комнату: шкаф, коричневые креслица, постель. Одно плечо торчало из-под тоги, как полуправда.

– Нет, здесь нет людей, которые имели бы на меня зуб; врагов у меня вообще нет, – констатировал он, завершив свой осмотр. – Да к тому же Венеция слишком мала, чтобы в ней прятаться; меня бы здесь сразу же нашли. И потом, вчера ведь мы целый день бродили по городу, как туристы, на глазах у всех.

– Верно, об этом я не подумала.

Человек, которого преследуют, не стал бы усердно разыскивать фрески Порденоне.

– Знаешь, я их обнаружила в конце концов.

– Что именно ты обнаружила?

– Фрески. Они были там, ты был прав, но примерно в шестьдесят пятом году их сняли и поместили в Ка-д’Оро. А когда ты их видел? В шестьдесят пятом?

– Да, примерно в это время.

– Но в одном ты все-таки ошибся, теперь я поняла. В этом клуатре находится сейчас Налоговое управление города.

– Ну и что?

– А ты говорил, что там – помещения Военно-инженерного департамента.

Он посмотрел на меня так, как будто был почти готов сказать мне настоящую правду: например, что я с каждой минутой становлюсь все более назойливой и дерзкой.

Но это я произнесла, с виноватым смехом, свою настоящую правду:

– Мы не должны терять ни минуты. Надо переехать ко мне, а потом быстро бежать в Ка-д’Оро.

– Хорошо, – сказал он. – Побежим, куда ты захочешь.

– Ах да, сегодня вечером… Слушай, вчера я тебя отпустила, но сегодня, если ты меня любишь, останься со мной. Мы должны пойти вместе на…

– Еще одна коктейль-парти?

– Нет, ужин. Представь себе, что ты ужинаешь со своими туристами. Или я прошу слишком многого?

– Нет, нет. И потом, если я тебя люблю, я, конечно, должен ужинать с тобой.

Так вот, наконец-то, он мне это сказал, и я ему это сказала, и мы это сказали друг другу, думала я в состоянии невыразимого восторга. Время принесло свои плоды.

Он сбросил свою мокрую тогу и начал быстро одеваться, покрывая одеждой шрамы своих ран – боевых или небоевых, какая разница?

2

На нем строгая темно-зеленая униформа, с двумя рядами золоченых пуговиц. Такая в прежние времена могла бы быть на верноподданном Габсбургской монархии или царя всея Руси, а сейчас в нее одет портье Оресте Нава. Он застыл у стойки, слегка расставив руки и опираясь пальцами на поверхность красного дерева.

Это его профессиональная поза, усвоенная и ставшая привычной за почти полувековую карьеру – службу в отелях высшего класса Европы, Америки и даже Азии (три года Нава провел в Сингапуре). Но с некоторого времени эта поза начала его утомлять, и теперь он мечтает о том, как уйдет на пенсию и будет жить со своей овдовевшей сестрой в какой-нибудь маленькой лигурийской деревушке. Спина у него уже не та, что раньше.

И вообще все теперь не такое, как раньше, думает Оресте Нава, машинально следя глазами за движениями девочки лет пяти-шести, которая молча, сосредоточенно прыгает по кусочкам мраморного пола, не покрытого ковриками. В старое время нашлось бы кому ее остановить: при ней была бы няня, или гувернантка, или монахиня, или незамужняя тетка. Сейчас же при ней только отец, а он сидит себе в кресле, читает газету, и до остального ему и дела нет.

Девочка прыгает по одному и тому же зигзагообразному маршруту, по узкой тропинке между ковриками, где видны красные и белые мраморные плитки. Она прыгает на одной ножке, со сжатыми кулачками, опустив голову, и не видит пару из номера 104, которая только