Венецианский роман - Карло Фруттеро

И тогда, с двойного благословления – Эдгара По и раввина Шмельке, они отложили визит в палаццо Ка-д’Оро с его чудесными фресками Порденоне и решили вернуться к дубовой дверце с ее шикарными привратниками (которые, вполне возможно, сговорились с Федерхен и Пальмарином и обводят вокруг пальца старую Званич), чтобы проверить еще раз, не спрятан ли среди этих бросовых картин настоящий Тициан.

4

Это я заметила гвоздь, но не могу себя с этим поздравить. Если бы не Сильвера, я бы ничего не поняла. Впрочем, я вернулась в ледяной зал с его дурацкими картинами не для того, чтобы искать там спрятанный шедевр. Я была готова допустить, что он существует, тем более что на это намекал раввин Шмельке. Но единственное, что мне в действительности хотелось рассматривать – в темноте и при ярком свете, снаружи и изнутри, был мистер Сильвера. Он выглядел как картина неизвестного художника исключительно высокого качества, которую мне доверили с тем, чтобы я ее изучила, определила эпоху и школу и пришла, в конце концов, к точной атрибуции. Но сколько у меня на это времени?

В доме оказался только один внук – стриженый; другой, по его словам, гулял в городе со своей приехавшей из Милана девушкой. Мне он помнился более красивым, более ням-ням, а теперь напоминал обглоданную капустную кочерыжку. Он проводил нас в зал без окон, зажег две яркие лампы и ушел. Сказал, что должен заниматься.

Это вроде бы показывает, что подвоха тут нет, заметила я Давиду. Если бы было что прятать, он остался бы и следил за каждым нашим движением и взглядом.

Но возможно, что ни он, ни его брат ничего не знают. И наоборот, возможно, что эта демонстрация беззаботности заранее продумана, чтобы рассеять подозрения.

– Да, и это верно, – согласилась я.

Мы разговаривали вполголоса – как бы играя в агентов Моссада. Давид тоже не принимал нашу разведку всерьез. Что же касается меня, я оставалась при своем убеждении: самое важное дело (и я его сделала), возможное в этом безлюдном и тихом местечке, – это страстно обнять мистера Сильверу.

По дороге сюда я открыла для себя новую (хотя и очевидную) Венецию, не нашедшую отражения в сухом путеводителе Cicerone Буркхарта, в холодном тексте Pietre Раскина или в торопливых Liste Беренсона. Венецию с многочисленными извилистыми улочками, живописными арками, темными уголками, крошечными пустынными площадями, с почти тайными переулками, не воспользоваться которыми было бы просто преступно; так что наше продвижение сопровождалось многочисленными страстными объятиями. И я, наконец, поняла: все укромные местечки этого города созданы специально для подобных целей. Я поняла также, почему у Венеции такая репутация – город предназначен для любви, даже в общественных местах.

– Хотя место, где мы сейчас, вполне частное, – заметила я, благонравно отстраняясь от него.

Кто знает, ответил он, может быть, у кого-то уже возникала идея составить подобный путеводитель, нарисовать план города с этой точки зрения? A Kissing Map of Venice, то есть «Поцелуйная карта Венеции», или что-то в таком роде. На четырех языках, с разными маршрутами и со звездочками – одна, две, три – в зависимости от степени укромности места. Такая карта имела бы огромный успех.

Я снова обняла его, еще более страстно.

– Это как тик, – извинилась я, – не могу удержаться. И вообще, зачем мы зря тратим время, почему не остались в отеле?

Он отстранился от меня и поднял руку.

– Есть время для поцелуев, – произнес он по-библейски, – и есть время для осмотра картин.

– Это кто говорил, раввин Шмельке из Никольсбурга?

– Может быть, он. Или раввин Якоб Исаак, ясновидящий из Люблина.

– А ты религиозный еврей? Следуешь Торе?

– Раньше я был таким.

– И ты соблюдаешь правила, как ортодоксы? Не работаешь по субботам и все такое?

Я спросила это так, как спросила бы, играет ли он в шахматы или какой чай он предпочитает – китайский или индийский. Но оказалось, что не надо было задавать такие вопросы, потому что после некоторой паузы он заметил с улыбкой, что однажды, будучи в Лейдене, он специально отправился в Рейнсбург, чтобы обсудить эту тему со Спинозой.

– Ладно, ладно, понятно, – сказала я.

А поняла я только то, что он не хочет мне отвечать всерьез; к тому же о Спинозе я знала еще меньше, чем о Порденоне, до того, как мне о нем рассказал муж той женщины-лягушки.

– Ну ладно, поехали, – сказала я, оглядевшись, – начнем осмотр.

* * *

Все картины были написаны на холсте и без рам (рамы, видимо, утратили во время знаменитого переезда 1917 года). Поэтому было нетрудно снимать их со старых ржавых гвоздей, чтобы осмотреть обратную сторону. Льняной холст старинной эпохи, как, например, холсты нашего гипотетического Тициана или по крайней мере Пальмы Старшего (которого мы искали), сразу же можно отличить от холстин XVIII века (если только полотно не было реставрировано позже; и то же относится к подрамнику, если, конечно, его тоже не заменили).

Пока я занималась техосмотром, Давид прогуливался, как турист, разглядывая картины. Я предложила ему ходить одному и, осмотрев все, сказать мне, не показалась ли ему какая-нибудь картина подозрительной – по той или иной причине. Я сказала без дальнейших объяснений, что ни в коем случае не хочу на него влиять. А на самом деле я не хотела признаться, что рассчитываю на его нюх профана, как в казино неудачливый игрок из суеверия часто доверяет новичку больше, чем самому себе.

Хотя такой ли уж профан этот мистер Сильвера, если двадцать лет тому назад он уже бывал здесь и разглядывал фрески в монастыре Санто-Стефано? Я смотрела на него, пока он проходил мимо плохих пейзажей, портретов, библейских или мифологических сцен с несчастным видом, вполне соответствовавшим этим «произведениям искусства» – концентрации ничтожества и халтуры. И я с трудом подавляла желание плюнуть на дела, подбежать и снова обнять его, а потом вообще увести отсюда.

Я вешала обратно на гвоздь «Суд Париса» (нечто совершенно неправдоподобное: при виде таких трех женщин Парис должен был бы немедленно удрать со всех ног) и вдруг заметила, что Давид неожиданно остановился перед одной картиной и дальше не идет. Неужели обнаружил что-то необычное?

Я осторожно повернула голову, чтобы не отвлечь его. Он смотрел на небольшой (примерно сорок на тридцать сантиметров) погрудный портрет; с моего места мне было видно только бледное лицо на темном фоне и желтоватое пятно в левом нижнем углу. Я вспомнила, что мы с Кьярой видели этот портрет: на нем изображен молодой, но уже лысоватый мужчина, с грубоватыми чертами