Венецианский роман - Карло Фруттеро

Он посмотрел на меня с легким удивлением, пошел в спальню, а я занялась заказом. Он мне так и не сказал, соблюдает ли он, общавшийся с самим Спинозой, предписания на тему кошерной еды; поэтому на всякий случай я заказала натюрморт из омлета, лосося, салата из сырых овощей, свежих фруктов и орехов. А потом засомневалась: есть ли чешуя у лосося? Я уже подняла телефонную трубку, потом опомнилась: вот дура, конечно, это рыба с чешуей. Положила трубку и пошла переодеться во что-нибудь «домашнее».

На самом деле, у меня с собой ничего подходящего не было – то есть чего-то старого и уютного. Оба моих свитера выглядели как с витрины магазина и не могли соревноваться с кардиганом Давида, протертым на локтях до прозрачности, со свисающими карманами и болтающейся на нитке пуговицей. Этот кардиган – просто чемпион по «продолжительности жизни».

– Так хорошо?

– Прекрасно.

Мы уселись друг против друга, и я, чувствуя, что время теперь на моей стороне, попыталась растянуть эту сцену, сделать вид, что прошло много лет совместной жизни, наполнить ее многочисленными виртуальными деталями. Я попробовала посмотреть на Давида так, как это бывает, когда влюбленность проходит.

– Слушай, пора обновить твою одежду, переодеть тебя – с ног до головы, – сказала я небрежно.

Он осмотрел, постепенно поднимая глаза снизу вверх, свои поношенные брюки, потом кардиган, дернул висящую на нитке пуговицу и вздохнул.

– У меня никогда не было времени заняться этим. А может быть, просто лень.

– Ну, это я сейчас пришью.

– Да я и сам могу. Я умею много всего. Класть заплаты. Готовить. Гладить. Даже чинить обувь. Первоклассный домохозяин.

И первоклассный бродяга, подумала я, первоклассный солдат, первоклассный заключенный.

– А ты был когда-нибудь женат?

– Давным-давно, много столетий назад… – говорит он с таким видом, будто действительно старается найти в своей памяти что-то, происходившее тысячелетия до нашей эры.

И тут для уточнения он прибегнул к весьма туманным английским выражениям:

– But no, not really… sort of… There were difficulties[52].

– А мне тем временем пришло в голову, что есть другая difficulty, – смеясь, заметила я. – Тебе же нечего надеть на сегодняшний вечер.

– Правда, в таком виде я не могу пойти в гости… Тогда я останусь здесь, подожду тебя.

– Ни в коем случае. Иначе и я не пойду!

– Но ведь ты же сама уговорила их пригласить меня?

– Вот именно, я их уговорила, поэтому без тебя не пойду.

– Ну, ты можешь придумать что-нибудь. Например, сказать, что я неожиданно должен был уехать.

– Вот уж нет, тогда я найду и для себя какой-нибудь предлог не пойти. Или же завтра скажу, что думала, что ужин завтра, что ошиблась днем, что-то в этом роде. В любом случае Козима так глупа…

– Не понимаю, при чем тут ее глупость.

– Ни при чем, просто мне нравится так говорить.

Этим раздраженным замечанием, как бы зародышем супружеской ссоры, я перенесла нас в потенциальное будущее. Если так продолжать, можно дойти до того, что наша совместная жизнь станет невыносимой. Я попыталась представить себе тоскливые завтраки, обеды, ужины – лениво перебрасываемся односложными словами, иногда вместо слов просто легкие покашливания. И, может быть, в конце концов останется лишь ядовитая горечь, которая вырвет из памяти далекие, ушедшие в небытие сцены, и ты будешь думать: ведь уже тогда, в Венеции, я должна была почувствовать, кто ты на самом деле, что у тебя есть и чего нет… А теперь от любви ничего не осталось, только пыль, древняя гробница, разграбленная ворами.

– Нет, нет, бога ради.

– Чего нет?

Но в это время вошел официант, толкая столик с едой, а перед чужими не рассказывают о своем нисхождении в ад. Пока он молча устанавливал столик между двумя окнами, я с дрожью вспомнила и другие неприятные факты: историю с ключом, опоздание, а еще спагетти: я их обожаю, а Давид нет. Прямо как наждачной бумагой по одному и тому же месту.

Когда мы сели за стол, у меня полностью пропал аппетит: я ясно видела в свой телескоп космическую неаппетитность рутины долгого брака.

– Да что с тобой?

– Ничего.

Нервная жена, туповатый муж. И вот уже от наших слов грустно отдает плесенью…

Но я поняла, что в своей игре зашла слишком далеко. И мое враждебное молчание окончилось смехом.

– Нет, бесполезно, все равно не получается. Займемся-ка лучше этим прекрасным натюрмортом. Это была глупая игра.

– В мужа и жену, да? – сказал Давид. – Как дети играют.

– Ну да, я пыталась затолкнуть двадцать лет в двадцать минут; представила нас с тобой парой, знаешь, из тех, кто живут друг с другом по инерции и беспрерывно ссорятся по мелочам.

– Но ведь существуют пары, которые не ссорятся даже после двадцати лет.

– Еще того хуже: они просто стараются переносить друг друга молча. Нет, я думаю, что, к несчастью, время…

– No, Time… – прервал он меня.

– No time? Нет времени? – перевела я.

– Нет, – говорит он. – После no стоит запятая, и Time здесь – с большой буквы: No, Time, thy pyramids… то есть: «Нет, Время, твои пирамиды…» Это как бы обращение, протест против Времени и его пирамид, а они ведь созданы, чтобы напоминать нам, что мы не бессмертны, что все меняется и исчезает.

Он посмотрел на бутылку с вином, покоившуюся в ведерке со льдом, потом поднял глаза на меня, но казалось, что он меня не видит или, скорее, водит меня на цыпочках вдоль стен пыльного дворца, чтобы вставить в какие-то темные и торжественные фрески, известные только ему.

– Но я, говорит поэт, я никогда не изменюсь: No, Time, thou shall not boast that I do change…

От его приглушенного, далекого голоса, который напоминал пожелтевшие кружева или украшения, найденные в каком-то сундуке, я чуть не вздрогнула. И тут же испытала приступ жуткой, ослепляющей ревности.

«Нет, Время, не хвались, что ты меня меняешь…»

Я восприняла этот стих как галантное признание мне в вечной любви. И одновременно осознавала, что на самом деле я просто не могла быть первой женщиной, для которой мистер Сильвера произносил эту красивую цитату. Я видела перед собой актера, соблазнителя. Мне не пришло тогда в голову, что эти стихи могли иметь совсем другой смысл, скрывать совсем другое признание.

– Чьи это стихи? Шекспир? Мильтон?

– Шекспир. Один из его любовных сонетов.

Браво славному чичисбею, которому не страшны пирамиды времени, которому ничего не стоит обещать любовь и страсть «во веки веков, аминь»! Я просто спросила: сколько может продлиться наше чувство? А он предлагает мне своего копченого Шекспира.

Уверенность, что