Венецианский роман - Карло Фруттеро

Я посмотрела на него. Он улыбался, словно его что-то развлекало. А чего же тут такого развлекательного?

– Я думал о тех христианах – при Нероне или Диоклетиане, – которые вовсе не желали лезть в пасть львам и пытались избежать этой участи. Ведь наверняка такие были, а? Никто не вспоминает об этих не-героях, им не ставят памятники, их именами не называют улицы. А было бы неплохо, например, иметь адрес типа: восемнадцать-А, площадь Не-Мучеников-Христиан.

Да, я хорошо помню этот визит в гетто, наш смех, когда он рассказывал мне о диспуте по поводу гондолы: один талмудист, большой доктринер, но без предрассудков (а может быть, просто ленивый), утверждал, что перемещаться в субботу на гондоле, ввиду географических особенностей Венеции, не есть нарушение правил. Эту проблему обсуждали долго и основательно, но в конце концов победили раввины более консервативные, так что гондола в субботу остается запрещенной (Asur! «Запрещено!»).

Мы прошли по улице Старого гетто, мимо испанской и левантийской синагог, между нависающими стенами домов. Здесь все дома были невероятно высокие: жители хотели максимально использовать выделенный им короткий отрезок улицы. Окошки лепились беспорядочно, налезая друг на друга, и, если судить по жалкому виду штукатурки и подоконников, можно было бы подумать, что никто больше не живет в этих лачугах, покинутых, как после погрома или чумы. Но оконные рамы были отреставрированы; тут и там между окнами протянулись веревки, на которых в неподвижном воздухе висели полотнища простыней.

– Интересно, а сейчас тут тоже живут евреи?

Давид не знал, ведь во время последней войны отсюда депортировали очень многих жителей.

Я взяла его за руку и прижалась к нему.

– Ты был тогда совсем маленьким, да? А где ты жил?

– Ну, я уже и тогда, насколько помню, жил то в одном месте, то в другом; меня все время перебрасывали. Поэтому я и выжил, просто повезло.

Мы перешли по мостику через канал на площадь Нового гетто – грустную, серую, похожую на большую выскобленную сковороду. Мы сели на скамейку. Давид поцеловал меня, потом сказал, что среди многочисленных запретов был один очень важный: никогда не иметь сношений с женщинами-христианками, даже с проститутками.

– А какое было наказание?

– Зависело от серьезности нарушения.

– А что грозило бы нам, например?

– Знатной даме? Ну, муж отправил бы ее в монастырь, хоть на некоторое время.

– Тоска зеленая! А тебе?

– Шесть месяцев или даже год тюрьмы и еще штраф, не знаю какой.

Между куцыми деревцами с криком играли в футбол мальчишки, похожие на разноцветных чаек. Давид подобрал с земли красный рекламный проспект – распродажа сумок и чемоданов рядом с Риальто. Примерно так выглядели квитанции – красные, зеленые или желтые, которые выдавались когда-то венецианскими заимодавцами. Каждый день эту площадь заполняла толпа бедняков, приносивших в три разных лавки (вон там, под этой длинной аркадой) свои жалкие золотые или серебряные вещицы и возвращавшихся к себе с разноцветными листочками, полученными от еврейских вампиров. На самом деле евреи совсем не хотели быть вампирами: они ничего не зарабатывали (наоборот, теряли деньги) и регулярно обращались к правительству со слезными просьбами освободить их от этой неблагодарной службы. А правительство так же регулярно им отказывало: денежная помощь бедным рассматривалась как общественная обязанность, а помогать в выполнении этой обязанности должны были евреи, даже если они при этом и теряли деньги. Иначе не будет разрешения на проживание, не будет продления гражданского контракта.

– Но это же шантаж!

– Скорее, государственный налог.

– Значит, даже в Венеции их могли выгнать в любой момент?

– Да, но все-таки с некоторым послаблением – с предварительным предупреждением.

– Очень мило!

Я представила себе Давида, с трудом поднимающегося по узкой лестнице, один пролет за другим, на седьмой этаж одного из этих высоченных домов; он входит и объявляет мне (я приняла иудаизм), что все кончено, нас выгоняют; надо собрать самые необходимые вещи, запихнуть их в его обшарпанный чемодан и уехать. Но куда? Кто знает… Опять кружиться по свету… На Корфу, в Салоники, в Негропонте – как получится. Но это безумие, никакой уверенности в будущем, никакой стабильности, это не жизнь…

– Разве это жизнь? – сказала я.

– Аа… – откликнулся мистер Сильвера.

Он взглянул на меня с какой-то невыразимой печалью, а потом, через некоторое время, бросил красный листок на мостовую, среди ореховой скорлупы и опавших листьев.

– Аа… – повторил он, не глядя на меня.

Во мне словно что-то оборвалось. Я почувствовала с отчаянием, что в этот момент я могла бы понять то, чего не понимаю, – и это моя вина: я оказалась не на высоте…

Из боковой улочки на площадь вышел коренастый мужчина небольшого роста в бархатной куртке; он в нерешительности замедлил свой шаг и остановился, сунув руки в карманы и глядя на играющих мальчиков.

Жизнь – не только евреев, но всех людей, включая меня, – такова: шаткая, висит на ниточке, всегда под угрозой, в любой момент может исчезнуть; наверно, именно это он хотел мне сказать, а я не сумела понять. Что ни для кого не существует ни настоящей стабильности, ни глубокого укоренения в одном месте, что даже сам хазер неустойчив: он плавает в воде и может быть отнесен бог знает куда, на Корфу или к Смирне, Антиохии, Константинополю, look, look, Mr. Silvera!

Мяч медленно подкатился к мужчине в куртке, и он, вытащив руки из карманов, приготовился ударить по нему ногой.

Может быть, из-за этого все ненавидели и преследовали евреев? Потому что они подрывали надежду людей на постоянство, мечту о стабильности, воплощая собой непоправимую временность всего на свете. Даже любви. И прежде всего – любви.

Дети застыли в ожидании. Мужчина сосредоточился, прицелился, сильным рывком выбросил ногу… и не попал по мячу, который продолжал медленно катиться по мостовой.

– Эй, вали отсюда! Тебя никто не звал играть с нами! – крикнул на венецианском диалекте один из мальчуганов.

Двое других побежали схватить мяч.

– Пошли, – сказала я, поднимаясь.

Мужчина, проглотив унижение, снова засунул руки в карманы и удалился по направлению к одному из двух мостиков, а мы направились к другому; и только постепенно затихающие крики детей хоть немного оживляли гетто.

5

Теперь по нашему плану мы должны были посетить лавку в квартале Листа-ди-Спанья. Это должно быть забавно; так нам казалось до прогулки по гетто. Речь шла о лавке подержанной одежды, которую мистер Сильвера посещал в прошлом; как мы выяснили в отеле, она все еще существовала.

Было совершенно невозможно представить себе, что мистер Сильвера появится на сегодняшнем ужине во всем новом. Прежде чем опуститься