Венецианский роман - Карло Фруттеро

с культурой: ей все равно, кто окажется за ее столом сегодня вечером, выдающийся русский виолончелист (а почему бы и нет?), буйный рок-музыкант, замечательный специалист по искусству инков (а что тут такого?) или красивый английский актер, обожаемый миллионами телезрительниц. Другими словами, соединение собак и свиней, говорят с возмущением две другие дамы. Хоть они и пожираемы любопытством, тем бо́льшим, чем популярнее, вульгарнее, непрезентабельнее эти персонажи.

Голубая кровь. Известность. И, наконец, власть. Козима (самая тщеславная и самая заблуждающаяся из трех) ассоциирует власть с титулом президента, как люди ассоциируют хлеб с маслом. Любого президента: партии или совета, транснациональной корпорации или банка, фонда или ассоциации, международной организации или американо-европейского института. Именно этот титул приводит ее в восторг, и само слово она произносит медленно и чувственно: пре-зи-дент… пре-зи-дент…

Она сама является президентом полдюжины разных благотворительных комитетов, комитетов по вмешательству в экстремальных ситуациях, комитетов помощи; это традиционные ключи, открывающие двери к власти. Но времена меняются, иерархии теряют устойчивость, и нередко двери оказываются просто намалеванными на стене или ведут в пыльную каморку, в трясину, в пустоту: власть там больше не обитает, а возможно, никогда и не обитала.

Однако после каждого болезненного разочарования Козима все равно начинает сначала, находит нового президента и заглушает голос, который ей шепчет: а вдруг настоящая власть находится в руках вице-президента? Существуют также почетные президенты, некоторые из которых могут все еще обладать большим влиянием. И бывшие президенты; одни из них сохраняют право на титул, другие нет. Вдобавок есть еще и будущие президенты, временные президенты, президенты фактические, теневые президенты, скрытые президенты и так далее…

Чтобы не ошибиться, Козима устраивает в честь каждого президента торжественный ужин в своем доме на улице Сакка-делла-Мизерикордия – в здании стиля Позднего Возрождения. Гостей, которые идут на гарнир, она выбирает очень тщательно: женщины – красивые, или интересные, или остроумные, или очень знатные; мужчины – важные, но не слишком, умные, но в меру, блестящие, но до определенной степени. Это не столько ужины, говорит Раймондо, сколько памятники, где приглашенные играют роль аллегорических фигур вокруг пьедестала, на котором возвышается одинокий мраморный Президент.

– Президент чего? – шепнула я Раймондо, который шел нам навстречу с распростертыми объятиями.

Из-за отсутствия у Козимы мужа или признанного любовника Раймондо, будучи ее кузеном, был ею выбран для исполнения роли хозяина, встречающего гостей.

– Прости, что ты сказала?

Он рассеянно повернулся ко мне и по-дружески взял за руку.

– Президент.

– Ах да, какого-то года… Впрочем, не знаю… Слушай…

И, ведя меня по направлению к вестибюлю, указал подбородком на Давида, обходившего колонну в нескольких шагах от нас, понизил голос и прошептал, закрыв глаза:

– Он просто ослепительный, твой еврей!

– Еще бы!

– Такой возраст – не мой жанр, но клянусь, что я почти…

– Раймондо, пожалуйста!

– Представляешь, мне не удалось ничего узнать о нем от моих шпионов. А где ты его нашла? Кто он?

– Аа, – произнесла я, стараясь передать, насколько могла, интонацию Давида.

Но мое подражание пропало даром, потому что в вестибюль ввалилась группа новых аллегорических фигур, снимающих пальто и шубы, и мы оказались в плотном переплетении улыбок, взглядов и поклонов. Некоторых я знала, других нет. На типично венецианском столике (под портретом дамы со знаменитой фамилией Медичи, к потомству которой действительно принадлежит Козима) стоял специальный поднос из резной слоновой кости, на котором вокруг прямоугольника, изображающего стол, лежали карточки с именами гостей, чтобы гости заранее знали свое место и своих соседей. Я посмотрела.

В центре, конечно, Козима и Раймондо, друг напротив друга. И, конечно же, справа от Козимы располагался Президент. А налево китаец (вице-президент?) – мистер Ван Вэеймо. Потом шла я, а слева от меня мистер Как-его-там. Давид был почти напротив меня, рядом с синьорой Ван.

Я снова обратилась к Раймондо.

– А что это за президент? Из тех, которые дают деньги, или из тех, кто их просит?

– Честное слово, не знаю. Кажется, президент какого-то международного года. Ты ведь знаешь, сейчас самые разные международные годы: Год сердечного больного, Год дяди, Год коровы, что-то в этом роде. Я думаю, Козима хотела бы стать президентом Италии.

– Да, понимаю. А кстати, куда она сама исчезла?

– Она уже обрабатывает Президента. Показывает ему внутренности палаццо.

– А президентша у него есть?

– Есть, есть, но, кажется, она из тех женщин, что обычно сидят дома и вскармливают маленьких президентенышей. Пойдем-ка возьмем чего-нибудь выпить.

В маленькой гостиной Давид беседовал с незнакомой мне красивой женщиной, и она слишком уж весело смеялась. А он, слегка склонившись к ней, говорил ей, видимо, смешные вещи.

Подумать только, я же сама привела его сюда и поделилась им с этими людишками, вместо того чтобы держать при себе на нашем гостиничном островке.

Международный год идиотки!

И в то время, как Раймондо бросил меня ради господина с очень серьезной седой бородой, у которого была в бутоньерке ленточка Почетного легиона, и в то время, как ко мне направлялась его племянница Ида с явным намерением всучить мне какую-то китаянку, очень милую, но, конечно, не знавшую никакого языка, кроме китайского, так вот, в этот момент произошло драматическое явление Козимы: ее ввел в зал арестовавший ее Президент. Президент – рослый рыжеватый, в веснушках мужчина. Он фамильярно положил свою ручищу ей на шею и явно подталкивал к полицейской машине. Ух, какой душка! Настоящий жуир!

Она из-под его руки обвела нас вызывающим взглядом, в котором читалось: Президенту позволено что угодно и первый, кто осмелится хотя бы чуточку усмехнуться, навечно попадет в черный список. Успела ли она заметить на губах мистера Сильверы легчайшую улыбку, тонкую, как травинка? Не слишком обещающее начало…

3

Мистер Сильвера уже знает, что он только что обрел друга, восхищающегося им, и врага, который его презирает. Друг-поклонник – это Раймондо. Раймондо сидит рядом с ним на диване в ожидании ужина и, полный восхищения, задает вопросы по поводу его наряда. Особенно его восторгает рубашка с роскошным жабо в стиле XIX века и узким воротником, который держится на двух пуговках. Мистер Сильвера объясняет, что это американская рубашка, выпущенная лет двадцать тому назад; на ней этикетка фирмы Brooks Brothers. А он наткнулся на нее сегодня днем в квартале Листа-ди-Спанья.

– Ах, она божественно красива, – говорит Раймондо, перебирая пальцами жабо. – И какая чу-дес-ная идея пришла вам в голову пойти в магазин старой одежды; ведь новые вещи всегда просто у-жа-са-ющие. Однажды в Санкт-Морице меня пригласили на…

Дальше идет рассказ о случае, где Раймондо фигурирует в крайне смешном виде; однако мистера Сильверу не обманывают светская разговорчивость