Венецианский роман - Карло Фруттеро

Президент таки находит ложку, удовлетворенно хватает ее, погружает в чашку бульона и подносит ко рту. Но ведь это крошечная изысканнейшая серебряная ложечка! Чисто декоративный предмет! Десертная ложечка, которой не следует пользоваться даже для сладкого!!!

Оресте Нава видит, как хозяйка дома покачнулась от шока, но потом расправила плечи, подняла голову, выпятила грудь (прямо как Луиджи) и обвела стол повелительным взглядом. И тогда все гости один за другим – кто по дружбе, кто из послушания, а кто просто забавляясь – тоже берут серебряные ложечки и опускают в бульон. Великолепное доказательство моральной силы хозяйки и ее замечательного чувства такта.

Затем, навязав всем свои правила игры, хозяйка отпивает глоток воды и оставляет нетронутой свою чашку бульона, выбрав таким образом путь компромисса или, точнее, используя свою бесспорную привилегию.

Однако все идет не совсем так, как надо! Находится человек, который не следует ее примеру, который делает именно то, что полагается…

Окаменев в своем фраке и не смея нарушить тишину, Оресте Нава никогда не желал с такой силой, чтобы телепатия сработала как телефон. Туповатый Луиджи наверняка упустит замечательный урок, который преподает мистер Сильвера: он берет чашку с бульоном за ручки и подносит к губам, едва приоткрытым, чтобы пить; но в то же время на них блуждает еле заметная улыбка.

5

Возможно, что именно Битва при Бульоне изменила течение вечера. Я наблюдала только половину этой, так сказать, дуэли, поскольку со своего места я могла видеть Давида, а Козиму не видела. Правда, Раймондо служил мне как бы зеркалом заднего вида; ему самому пришлось из послушания зачерпывать бульон ложечкой, но между двумя глотками он бросил мне взгляд, полный триумфа. Из чего я заключила, что хозяйка в ярости; через три секунды эта ярость удвоилась из-за предательства китаянки, которая, сидя по левую сторону от Давида, в силу своей наивности присоединилась к лагерю бунтовщика.

Справедливое наказание за дурацкую шутку, которую Козима сыграла со мной и с моим кавалером: ведь с ее стороны было нелюбезно посадить его рядом с самой трудной гостьей, которая в ответ только бормочет «Yes!» и иногда «Sorry!». А он тут же превратил ее в свою союзницу.

Но, зная женщин, я допускаю другое развитие событий: возможно, что, наоборот, потерпевшая поражение Козима другими глазами взглянула на этого жалкого, наряженного в тряпки служащего туристической компании. В колеблющемся свете свечей она увидела, что это элегантный, очень красивый, совершенно ослепительный Президент Тайны. То есть она начала его видеть так, как представляю его себе я. Точнее, как я видела его раньше, давным-давно (пирамиды лет тому назад), потому что теперь между мной и Давидом есть что-то большее, чем близость любовников, есть такое полное взаимопонимание, что…

Я посмотрела на него с нежностью и с гордостью за то, что он принадлежит мне. Однако на самом-то деле достаточно легкого дрожания пламени свечи, чтобы усомниться в этом. Разве я действительно владею им? И даже в полном взаимопонимании я не уверена. Ведь я по-прежнему почти ничего о нем не знаю, все может кончиться завтра или послезавтра, и наша пирамида на самом деле не больше капли воды и существует так же недолго.

На меня нахлынуло чувство глубокой горечи и удушающей тревоги. А потом я снова задала себе вопрос: почему? Почему я согласилась с его идеей, что ничего невозможно изменить. Я слишком быстро сдалась, примирилась с нашей разлукой навсегда, а ведь от него не было ни единого объяснения на эту тему или хотя бы приличного оправдания. Несколько «Аа…», брошенных, как пускают дым в глаза, несколько увертливых фраз, зигзагообразных, как маршрут вапоретто линии 1, и этого было достаточно, чтобы заткнуть мне рот.

Зато Президент как раз широко открыл свой – и его голос, который мой слух безуспешно старался не замечать, звучал как размеренный шум хорошо смазанного дизеля.

Такие ужины у Козимы проходят обычно как совещания попечительского совета, где президент имеет право выступать в начале, в конце и в середине, если сочтет нужным; одобрительные комментарии присутствующих помогают ему развивать свою аргументацию. Любая частная дискуссия между участниками совещания безжалостно подавляется. Все присутствующие должны твердо помнить, что им позволены только вариации или развитие президентской темы и ничего больше.

А темой Президента Дизеля была (вот так сюрприз!) Венеция, точнее, ее знаменитый карнавал, который в конце XVIII века, то есть к концу существования Республики, продолжался в течение шести месяцев: весь город целые полгода пел и плясал на больших и маленьких площадях, день и ночь, охваченный лихорадкой разгула. Так вещал этот бравый Президент, сидя в венецианском палаццо в роли рассказчика, который повествует Гомеру о Троянской войне.

– La douceur de vivre, сладость жизни, – сказала мечтательно правая соседка Давида, та, которая слишком много смеялась.

– Мечта каждого муниципального работника, отвечающего за туризм, – заметил Раймондо сладким голосом.

– И невероятно утомительная штука, – откликнулась я мрачно. – Настоящее мучение для тех, кому карнавалы не по душе.

Находиться шесть месяцев подряд в толпе веселых масок кажется мне мукой из кругов дантовского ада.

– Но для тех, кому это не по душе, – сказал Давид, обращаясь не ко мне, а к хозяйке дома, – был элегантный способ избежать участия: надо было нацепить на шляпу игральную карту, тогда маски оставляли тебя в покое.

– Очень интересно, – сказал Дизель, – в высшей степени цивилизованно. Это показывает, как демократический прагматизм венецианцев…

Я тут же увидела Давида на мосту Риальто с червонным валетом на треуголке: он прокладывает себе дорогу (не прикасаясь ни к кому) между скелетами, арлекинами, обезьянами, пашами, коломбинами. Куда он идет? И как он оказался в XVIII веке?

Я посмотрела на него, чтобы поймать его взгляд, но он снова заговорил с соседкой справа – а та, находясь в крайнем возбуждении, стала смеяться еще развязнее.

Может быть, он уже потерял интерес ко мне, устал от меня? Я вспомнила одного моего знакомого, парижского антиквара; ему, говорил он, хватает одной ночи или даже нескольких часов, проведенных с женщиной, а потом наступает невыносимая скука и усталость, абсолютная, метафизическая, самоубийственная усталость. Он говорил, что, как только половой акт заканчивается, он переваливается на край кровати и видит вместо ковра космическую пустоту, настоящую бездну. Казанова, наверно, был именно таким. И лорд Байрон. И Д’Аннунцио. Вот кем он стал в двадцатом веке, этот Давид Казанова. Наносит краткие визиты женским телам, турист по женской части. Не вульгарный, конечно, не брутальный мачист и не бонвиван, гоняющийся за удовольствиями (да ведь и вышеупомянутые тоже не были такими). Мягкий, деликатный, неотразимый, с меланхоличной и смиренной