Венецианский роман - Карло Фруттеро

В этот момент портье остановился и сделал жест неодобрения в сторону своего помощника, на вид бойкого, но слегка глуповатого парня: тот не сообразил взять у Давида сумку с купленной одеждой и другие пакеты.

А еще Нава прервал свою речь, по-видимому, из скромности. Как я поняла, растерянная Козима собиралась меня просить, чтобы я умоляла его, чуть ли не на коленях, обещая ему все, что он захочет, заменить сегодня вечером беднягу Чезарино.

Достаточно было услышать ваше имя, чтобы согласиться, сказал он. Так что теперь – несмотря на годы, ревматизм и целый рабочий день, который он только что отстоял, – он собирается немедленно отправиться к синьоре графине со своим помощником Луиджи.

– А я, – живо сказал последний, – я заменю одного мавра, раз…

Нава, красноречивым взглядом осадив помощника, попросил нас его извинить и сам объяснил, что у синьоры графини для парадных приемов есть два мавра, но так как один из них эфиоп, а другой сомалиец, они постоянно ссорятся. И учитывая сегодняшние обстоятельства, она сочла более разумным… Но я больше его не слушала, потому ли, что про мавров я уже знала, или потому, что вдруг угадала, что у Козимы на сегодняшний вечер есть особый замысел.

Речь шла не о том, чтобы развлекать местного туза – председателя совета министров, президента, главу транснациональной корпорации или кого-то еще. Нет, моя подруга Козима решила достойно чествовать мистера Давида Сильверу, бродячего героя компании «Империал турс», в свежеобретенных одеждах божественного Одиссея.

Такова ли на самом деле была цель столь многочисленного собрания божеств – от Козимы в обличье волшебницы Цирцеи до важного бога Навы и его виночерпия Луиджи… до хромого Гефеста, переодетого Чезарино… до сварливой пары африканских божеств… до меня самой в роли несчастной нимфы Калипсо… и до всех полубогов и полубогинь, приглашенных этим вечером?

VIII. Семейная ливрея дома Козимы…

1

Семейная ливрея дома Козимы – бордовый мундир при белом жилете – оказался немного велик юному Луиджи: рукава длиннее, чем надо, на целый палец, плечи слишком широки, и воротник не обхватывает шею, а выпячивается сзади нелепой дугой.

Нахмурившись, Оресте Нава еще раз осматривает своего помощника с ног до головы, потом переводит взгляд на Чезарино, незадачливого мажордома. Тот сидит в кресле, лицом к выключенному телевизору; его нога в весьма впечатляющей перевязке покоится на табуретке. Комната – с низким потолком, просторна и обставлена со старинной элегантностью: гравюры на стенах, ковры и в красивом бронзовом горшке – роскошная аспидистра. Рядом с высокой железной кроватью заботливо поставлена раскладушка, так чтобы бедному Чезарино не пришлось карабкаться, когда он захочет спать.

Оресте Нава и Луиджи поднялись сюда для последней проверки. Чезарино смотрит и делает знак одобрения.

– Кажется, все в порядке, – говорит он без энтузиазма. – А как ты себя чувствуешь в этом костюме?

Луиджи разминается, как акробат на деревенской ярмарке.

– Ух, круто! – заявляет он (видно, что он в полном восторге).

– Советую тебе двигаться, только когда необходимо. И контролируй свои жесты. Званый ужин – это тебе не партия в баскетбол.

– А я никогда и не играл в баскетбол, – возражает Луиджи, подпрыгивая, как будто перехватывает мяч на лету.

Оресте Нава и Чезарино обмениваются осуждающими взглядами, и Нава наклоняется, чтобы поднять мягчайший плед, который соскользнул с ног Чезарино на пол. Мажордом шепчет «спасибо» тоном, где величественность сочетается с жалостью к себе; потом бросает взгляд на настенные часы.

– Теперь пора, идите.

– Бери этот поднос, мы должны отнести его вниз, – командует своему помощнику Оресте Нава.

Луиджи, который в это время любовался собой в зеркале, стоявшем на комоде, поднимает громадный поднос, назначением которого было подкрепить силы Чезарино в пять часов пополудни, и направляется к двери.

– И смотри под ноги, на ковер, – предупреждает еще раз мажордом, – о него запросто можно споткнуться.

В кухне шеф-повар и его помощники двигаются осторожно и тихо, как хирурги в операционной; они вздрагивают в возмущении, когда Луиджи с грохотом ставит поднос на каменную ступку, единственное свободное место. Но ничего не произносят. В это время быстро входит хозяйка и начинает вполголоса обсуждать что-то с поваром, и Оресте Нава отмечает, что в почтительности, с которой последний разговаривает с хозяйкой, нет ни капли подобострастия: это просто выражение уважения одного профессионала к другому. Впрочем, синьора хозяйка явно перфекционист, она видит все недостатки, что немного раздражает, но зато она умеет оценить хорошую работу. Ничто не ускользает от ее взгляда и, когда она поворачивается и осматривает Луиджи, ей достаточно двух секунд, чтобы заметить все недостатки молодого человека и его костюма.

Даже если она говорит с подбадривающей улыбкой:

– Очень хорошо. Замечательно. Прекрасно.

Красивая женщина, уже одетая и накрашенная для вечера, но еще без украшений. Прекрасная кожа, великолепные обнаженные плечи. И белое ей очень идет, ничего не скажешь. Она быстро проходит по анфиладе больших и маленьких гостиных и оказывается в столовой, которую внимательно осматривает; это последняя инспекция. Луиджи следует за ней, передразнивая сладострастное покачивание ее бедер.

Оресте Нава пытается вспомнить себя в этом возрасте: у него тоже на уме тогда был только секс, красивый задик казался ему высшим достижением акта сотворения мира. Но вот шутом он не был никогда. Он потихоньку толкает дерзкого паяца под ребра и думает: паяц и мавр, да поможет нам Бог.

2

В Венеции есть еще два дома, хозяйки которых соревнуются с Козимой по части светских приемов. Все трое стараются с помощью подручных средств – обедов, ужинов, коктейлей, балов – успешно разрешить проблему, которая не по зубам самым знаменитым социологам и с которой не справляются даже самые современные компьютеры, а именно: установить в условиях быстро меняющегося мира, кто в данный момент является значимой фигурой, а кто нет.

Одна из трех (самая упрямая и самая жалкая) вращается в традиционной среде европейской знати – среди последних царственных особ, еще не совсем забытых; свергнутых монархов, уже совсем забытых (ведь их считают умершими); редких принцев королевской крови и сомнительных наследников исчезнувших империй. Этот круг некоторые называют «археологическим» или «кладбищенским», уточняя, что самым подходящим местом для их собраний был бы остров Сан-Микеле с его кладбищем.

Конечно, в подобном сарказме присутствует доля тайной зависти. И ко второй из этих дам (самой агрессивной и самой жизнерадостной) тоже относятся с изрядной долей зависти и сарказма. Эта дама находится в вечной погоне за международными знаменитостями, так или иначе связанными