Венецианский роман - Карло Фруттеро

– Так вот, сейчас же, когда мы выйдем отсюда, я сделаю тебе подарок, куплю что-то приличное, и не спорь, мне это доставит огромное удовольствие. Пожалуйста!

Мистер Сильвера объявляет, что этот подарок и его наполнит неописуемой радостью.

Он снимает свое потрепанное одеяние, пытаясь вспомнить его происхождение: то ли он сам купил его бог знает когда и где, то ли в другом городе в другое время другая женщина подарила ему его на память.

4

Венецианское гетто, которое дало свое имя («гетто») всем другим гетто в мире, сегодня почти не выделяется среди прочих районов Венеции. Здания его «шуль» (синагог) разных деноминаций – итальянские, сефардские, ашкеназские – мало отличаются от других строений; нигде не видно магазинчиков иудаики; а если и встретишь мужчину с пейсами и в черной шляпе с широкими полями, то, скорее всего, это совершающий паломничество раввин из Америки.

Я это знала и думала об этом, пока наше такси медленно пробиралось по крошечным затхлым каналам, похожим на морщины, которые спрятаны (но угадываются) под горделивым фасадом лифтинга. Я никогда специально не посещала гетто, хотя пару раз случайно проходила мимо и даже восхищалась предложенными к осмотру достопримечательностями.

И вдруг:

– Еще рано. Давай зайдем в гетто, а?

Это говорю я, это мой голос, моя идея.

Почему?

Да потому что я была с Давидом и хотела увидеть гетто новыми глазами. После Кьоджи, все, что я видела прежде, без него, не считалось, не существовало. Все, что я видела прежде, до влюбленности в Давида: от Боденского озера до рыночка на улице Лепик (Монмартр), от Западной Канады до садика за церковью Сан-Чельсо в Милане, придется кардинальным образом пересмотреть. Головокружительным образом.

Но почему начинать обязательно с гетто?

Я вынуждена сознаться, что не знаю; ретроспективно выбор кажется мне случайным и в то же время намеренным, невинным и в то же время предумышленным, как с его стороны, так и с моей.

Может быть, меня толкнуло на это сентиментальное (и совершенно бессмысленное) желание увидеть Давида в его естественной среде, в его мире, – как если бы существовала какая-то связь между ним и венецианским гетто; как если бы, сходя с катера у моста Гулье, я ожидала увидеть, как множество торговцев, ростовщиков, каббалистов, детей, женщин в длинных черных платьях (а во главе их – раввин Шмельке или Якоб Исаак, ясновидящий из Люблина) бегут встречать его и радостно приветствуют на всех наречиях и диалектах диаспоры.

Но из ворот гетто (на самом деле это просто небольшое отверстие между двумя унылыми домами) вышел только голубь – шатающейся походкой, и я с испугом подумала, что этот «его мир» Давид знает даже меньше, чем я; или, наоборот, что я натолкнусь на стену сознательного молчания, как это было по поводу снятых фресок, возвращения автобусом из Кьоджи или таинственного Фуггера. В этот момент Давид стал мне рассказывать о старой плавильне, то есть getto (немецкие евреи произносили это как «гетто»), которая дала название всему району; впрочем, я это уже знала: этот факт сообщают всем туристам.

Ну вот, подумала я обиженно: сам ничего толком не знает, а может быть, не хочет говорить со мной об этом.

И тут он сообщил, что венецианские евреи уже в середине XVI века говорили не «гетто», а «хазéр».

– Вот как?.. Хазер… – повторила я с облегчением.

И я совсем успокоилась, когда получила дополнительную любопытную информацию, которую не замедлила присоединить к своим фантастическим измышлениям. Я узнала, что, по специальному декрету Республики, еврейская община была обязана содержать трубача-христианина, который каждый вечер подавал сигнал к закрытию ворот, и четверо стражников всю ночь разъезжали в гондоле по каналам, отделяющим гетто от города. (Я представила себе, как Давид, в накинутом на плечи длинном плаще, прыгает из окна в какую-то лодку и отправляется на свидание.) Я также узнала, что, выходя за ворота гетто, евреи обязаны были надевать желтые шапочки (я с ужасом представила себе Давида в этом унизительном головном уборе), хотя на практике мало кто соблюдал это предписание (и слава богу). И что еврейские врачи были очень востребованы, так что они могли свободно выходить из гетто и возвращаться туда в любое время (вот хмурые ночные патрули кланяются Давиду, идущему с черным чемоданчиком в руках). Что с приходом Наполеона в 1797 году ворота были, наконец, снесены, разбиты на куски и сожжены, а народ, празднуя это событие, плясал вокруг Дерева свободы. И даже раввины, охваченные восторгом, весело прыгали вместе с простонародьем (Давид из-за угла смотрит на эту сцену с улыбкой, но сам стоит в стороне).

Простые фантазии? Сейчас я не могу сказать с определенностью. Может быть, этот безлюдный и меланхоличный квартал вызвал во мне потребность в красочных образах? Или влюбленность сделала меня такой восприимчивой? Или мистер Сильвера снова умело манипулировал мной, вызывая в воображении картины своим тихим голосом, частыми паузами, неуверенными интонациями?

Мы вошли в Старое гетто (которое на самом деле, как я узнала, на самом деле более позднее, чем так называемое Новое гетто; только плавильня была действительно старая) и остановились, чтобы прочитать еле различимые надписи на каменной стене в нескольких метрах от ворот. Многовековые дожди, туманы, ветры стерли с мрамора бюрократическую суровость, так что сейчас список различных запретов и наказаний выглядел жалко, как старое измятое письмо:

«…ЧТО КАТЕГОРИЧЕСКИ ВОСПРЕЩАЕТСЯ ЛЮБОМУ ЕВРЕЮ ИЛИ ЕВРЕЙКЕ, ПРИНЯВШИМ ХРИСТИАНСТВО, ЗАНИМАТЬСЯ ЧЕМ БЫ ТО НИ БЫЛО В ГОРОДСКОМ ГЕТТО И ВХОДИТЬ В ЧАСТНЫЙ ДОМ ЛЮБОГО ЕВРЕЯ ИЛИ ЕВРЕЙКИ – ПОД СТРАХОМ, В СЛУЧАЕ НАРУШЕНИЯ, ПОВЕШЕНИЯ, ГАЛЕР, НАКАЗАНИЯ ХЛЫСТОМ, ПОЗОРНОГО СТОЛБА И РАЗНЫХ ДРУГИХ НАКАЗАНИЙ, ПО СУЖДЕНИЮ ИХ ПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВ, С УЧЕТОМ ХАРАКТЕРА ПРЕСТУПЛЕНИЯ И СТАТУСА ПРЕСТУПНИКА».

В этом декрете, объяснил мне Давид, речь идет о марранах, которых считали носителями оппортунизма и двуличия. Они обращались в христианство либо по необходимости, либо по расчету; и им не доверяли. Они находились под постоянным наблюдением государства, которое подозревало их в том, что они продолжают тайно исповедовать старую религию. За ними шпионили, на них писали доносы, они подвергались шантажу; их никто не любил, их все презирали.

И я представляю себе Давида-маррана, предателя, ренегата, который пробирается по улочке, прижимаясь к стенам, прячется в подворотне, а из окон на него с безграничным презрением смотрят черноокие красавицы и величавые старцы. И я задаю себе вопрос: может быть, он, Давид Сильвера, и правда отступник и этим объясняются его увиливания, его уклончивость, его таинственность? Человек с двойным лицом, двойной агент. Может быть, даже и не еврей. Человек, который проник в наш мир с фальшивым паспортом и способен на любое отречение, на крутой