Венецианский роман - Карло Фруттеро

до блестящего, только что с фабрики, с негнущимися рукавами смокинга или до черного, как из пошлого сериала, таксидо, надо испробовать другой путь, – путь антиквариата – в надежде найти в комиссионных магазинах старую одежду, которая, не будучи слишком изношенной, сохраняла бы на себе отпечаток прошлого, историческую патину, достойную мистера Сильверы. Приятная задача, веселая игра в переодевание.

Но после визита в гетто настроение у нас упало; голос мистера Сильверы, когда он шел к уже близкой Листа-ди-Спанья, звучал даже для него самого неестественно оживленным, как голос человека, который хочет любой ценой избежать молчания.

– Мало того что им запрещали печатать их книги; время от времени на площади Сан-Марко сжигали эти книги, устраивали настоящие костры из талмудических текстов.

– Какой ужас!

Мы продолжали беседовать, но по инерции, без особого интереса. От запрещения печатать книги мы перешли к запрещению производить ткани, даже легкие вуали, вследствие чего возникла торговля старыми тканями и старой одеждой, которая, как правило, была в руках евреев – в Венеции, да и во многих других городах.

– И значит, эта лавка на Листа-ди-Спанья принадлежит евреям?

– Да, какому-то старому еврею по имени… по имени… Перес, а может быть, Перез.

– А когда ты был там в последний раз? Может быть, когда еще фрески Порденоне находились в Санто-Стефано?

– Нет, нет, гораздо позже. Наверно, три или четыре года тому назад.

– Чтобы продать что-то или купить?

– Продать. Пальто, очень тяжелое, с толстой подкладкой.

– Аа, понятно.

Дело в том, думает мистер Сильвера, когда они пересекают площадь Сан-Джеремия, что скользить по поверхности фактов – это очень трудное искусство, особенно когда твой собеседник – женщина, одаренная способностью понимать невысказанное. Впрочем, неуточненное, необъясненное, невысказанное начинает давить даже на самого мистера Сильверу; ему все труднее делать вид, что ничего особенного не происходит. В последние часы он уже несколько раз ошибался, видимо, из-за усталости, но еще и – это невозможно отрицать – из-за чувств, которые он испытывает по отношению к своей спутнице.

Чтобы выплыть из этих опасных глубоких эмоциональных вод и ступить на землю, более твердую и надежную, мистер Сильвера берет ее под руку (жест дружеский, но и символический) и начинает расспрашивать о хозяйке сегодняшнего вечера, о синьоре Козиме.

Она охотно рассказывает, что Козима была замужем два раза и оба раза развелась, в прошлую зиму появлялась повсюду в сопровождении одного известного журналиста, специализирующегося на экономике; но теперь она переживает «личностный кризис» и потому больше, чем когда-либо, нуждается в надежной опоре; поэтому она занялась организацией торжественных ужинов в честь важных личностей – официально признанных Персонажей. Немного наивная и даже отчасти глупенькая, но в общем вполне симпатичная. Моя старинная подруга. То есть не настоящая подруга, но в некотором смысле…

– Красивая?

– Красивая… ну да, красивая в каком-то смысле… если под красотой понимать некоторую… а с другой точки зрения, не очень… но вообще-то говоря… да… красивая женщина.

Лавка, которую мистер Сильвера нашел не сразу, ютится, как и ожидалось, на углу, рядом с мясной лавочкой. Теперь ее больше не стараются укрыть от посторонних глаз. Над небольшой дверью высится гордая вывеска на англо-венецианском наречии «Трифт-шоп – подержанная одежда», и внутри лавка сильно расширилась за счет соседних помещений. Даже освещение, которое помнилось мистеру Сильвере по-рембрандтовски скупым (а точнее говоря, просто скудным), теперь почти ослепительно; паутина по углам убрана, но с ней погибли и бабочки тишины, вместо которых сейчас на полную мощность звучит рок-музыка.

Старый еврей (его звали Мендес, ну да, Абрам Мендес!) умер, и лавка оказалась в руках одной из его племянниц, которая уже владела двумя такими же магазинами в Нью-Йорке; она за короткое время превратила ее в модное место. Эта дама знает свое дело, у нее настоящее чутье на то, что модно, что хорошо пойдет, и она умеет управлять своим хозяйством даже издалека.

Все это рассказала нам высокая худая девушка с длинными черными волосами, безжалостно стянутыми в тугой узел на затылке, как у балерины. На ее лице с выдающимся подбородком застыло драматически жесткое выражение, которому, однако, противоречит приветливый голос с мягкими венецианскими интонациями. Она показывает нам богатства своего «Трифт-шопа». Целая стена отведена для масок и домино – всех цветов и материалов: серебристые, золотые, из эмали, папье маше, атласа, бархата, меха; маски самых разных форм – морда дьявола, нежный цветок или анатомически страшные маски покойников.

– Ах нет? Тогда костюмы?

Ряды вешалок с карнавальными костюмами занимают почти всю первую комнату. Мистер Сильвера отрицательно качает головой, но продавщица не может остановиться и вынимает один, второй, пятый мужской костюм; она с восхищением показывает роскошные складки, петлицы, капюшоны, воротники, вышивки, рукава с буфами. И хотя она не смотрит на него и не обращается к нему, совершенно ясно, что ей хотелось бы, чтобы он их все перемерил, чтобы он прошел через века истории, примеряя на себя все эпохи – от широкого плаща до камзола и потом сюртука; так чтобы в конце концов его можно было поместить в определенную рамку: в четырнадцатый или шестнадцатый век, или в темные Средние века, или в эпоху романтизма…

Мистер Сильвера улыбается, терпеливо ждет, продвигается вслед за двумя женщинами к длинному ряду поношенной одежды, где стоит смутный запах прачечной, идет между рядами тесно висящих плащей, пальто, пиджаков, костюмов двубортных или однобортных, а потом между полками с рубашками и аксессуарами – от ремней до галстуков и зонтов. Почти все эти вещи – американские. Продавщица с гордостью показывает «коллекционные предметы» – вещи пятидесятых и даже тридцатых годов и, наконец, рабочий фартук начала века.

В конце концов она приводит их в узкое помещение, где развешены церемониальные облачения: направо разноцветные женские платья, а налево мужские костюмы, преимущественно черные, но, впрочем, есть и белые, темно-синие и бежевые.

– Ну вот, здесь вы наверняка что-нибудь найдете.

Пока женщины нетерпеливо идут впереди, мистер Сильвера поглощен созерцанием рядов одеяний для фантастического бала.

6

Синьора графиня (то есть Козима) позвонила почти сразу после того, как синьора контесса (то есть я) ушла, сообщил мне портье, протягивая ключ. И поскольку меня не оказалось, она обратилась сразу к нему, Оресте Наве, по серьезному поводу. Ведь случилось нечто… Но, может быть, я уже в курсе?

– Нет, я ничего не знаю, – сказала я в тревоге, – а что случилось?

Перелом (или по меньшей мере вывих, точно еще неизвестно) щиколотки у мажордома синьоры графини: он споткнулся о ковер как раз во время приготовлений к сегодняшнему ужину. Поэтому синьора графиня, зная, что Нава уже выручал другие семьи