Венецианский роман - Карло Фруттеро

– Да что с тобой?

Я уже была готова ответить «Ничего» с соответствующим пожатием плечами, но решила сказать правду.

– Я ревную.

– Аа… – ответил мистер Сильвера. – Какая трата времени!

Опять время, с его лживыми пирамидами.

И тут я совершила свою вторую ошибку. Из-за того что я страшно боялась, что он начнет мне рассказывать (по моей идиотской просьбе) о свои прошлых и настоящих романах, я взяла инициативу в свои руки и пустилась в беспорядочные разглагольствования по всем поводам – от лосося и до орехов.

О чем я говорила, я помню плохо. Отчетливо вспоминается ощущение страха неуклюжей пловчихи, плывущей против сильного течения. Все «главное» о себе, что мне хотелось ему рассказать, свелось к бессвязным высказываниям о спектакле, который я видела в Коимбре; о мадам де Сталь; о большом приеме, устроенном мной в прошлом месяце в Риме. И несколько грустных воспоминаний из детства: смерть моей черной собачки; английская тетя, которая ночевала прямо в стойле рядом со своими лошадьми; неинтересная школьная подружка с ее злыми проделками надо мной, теперь тоже неинтересными.

Я и сейчас слышу свой голос, который напористо мелет чепуху, в которой нет ни порядка, ни гармонии, ни смысла. Та ли это женщина, что способна соперничать со всеми женщинами мира и бросать вызов пирамидам? Та ли это жизнь?

Меня мучит мысль – скорее, шрам от мысли, что я предала саму себя. Меня нисколько не утешает факт, что у других получается так же: взрыв энергии в условиях предельного стресса проявляется массой мелких бессмысленных актов.

Но вот чего я никак не могу себе простить: своим монологом я не давала ему возможности говорить. А это был как раз такой подходящий момент! Пирамиды – это был сигнал, первый шаг, я уверена. Если бы у меня сработала интуиция, я бы просто молчала, и он бы открылся мне. А не этой дуре Козиме – как он сделал несколькими часами позже, к моему унижению (во веки веков, аминь!).

3

Кофе выпит, столик увезен, несколько рутинных телефонных звонков сделаны. Сидя в этом своем (так она решила) кресле, мистер Сильвера делает вид, что читает газету.

Пирамиды или не пирамиды, эта упрямая борьба со временем кажется ему напрасной и противоречивой. Она хочет противопоставить блеск бурной любви, волнующей, как стихи Шекспира, неизбежной серой обыденности устойчивых отношений; однако ее, так же как и его (но его случай другой, для него устойчивость невозможна), на самом деле обыденность привлекает: она провоцирует рядовые ситуации, выводит их на сцену, не отказывается от приятных повторяющихся мелочей совместного существования. Ей нравится близкий к скуке покой у себя дома в ноябрьский день; уютное шуршание переворачиваемых газетных страниц, всяческие истории из городской хроники.

– Ничего себе гондольеры, – говорит она ему, – перевозили в гондолах кокаин, представляешь?

Из двух газет, которые отель предоставляет своим итальянским гостям, она выбрала для себя местную газетку, а ему оставила другую.

– Ммм, – произносит мистер Сильвера, как бы погруженный в чтение.

А на самом деле он не прочел и не прочтет ни строчки, потому что при его специфической жизни его давно перестали интересовать «последние новости». Иногда, правда, он сует в карман какую-нибудь газету, оставленную на сиденье в самолете, в поезде или в холле отеля, чтобы потом совсем в другом месте пролистать ее со снисходительным любопытством – нечто вроде сувенира, который хоть как-то позволяет размечать бесконечную вереницу дней. Нет ничего скучнее, ничего более устаревшего, чем сегодняшняя утренняя газета.

Но он охотно притворяется, что ему интересно, отдается их игре, которая его трогает и даже забавляет. Он позволит ей пришить ему пуговицу на кардигане. Он пойдет с ней купить приличную одежду для сегодняшнего ужина. Он будет сопровождать глубокоуважаемую синьору на торжественный прием, устраиваемый этой дурой Козимой.

– На Джудекке был пожар, – слышит он. – Кошка убежала из горящей квартиры и сидела на карнизе; ее спасли пожарные.

Он соглашается, чтобы его показали, рассмотрели, обсудили, потому что ему ясно: эта женщина ищет подтверждения своим чувствам, в ее желании нет тщеславия; она не рассматривает его как очередную победу, которую надо демонстрировать на зависть всему свету. Ею, без сомнения, движет потребность, что совершенно естественно, иметь бесстрастных свидетелей ее страсти – слишком особенной, слишком сильной и поэтому в каком-то смысле невероятной. Кроме того, она пытается пережить с мистером Сильверой как можно больше разных ситуаций, «прожить двадцать лет за двадцать минут», как она сама сказала.

– Пьетро Лоренцон, тысяча восемьсот девяносто девятого года рождения, навсегда покинул своих близких. И здесь же прекрасная фотография паспортного размера, – сообщает она ему.

Мистер Сильвера зевает во весь рот.

– Эти некрологи провинциальных газет, – продолжает она, – может быть, несколько макабричны, но я бы не сказала, что они мне не нравятся. Думаю, это хорошо, что даже я могу узнать, как выглядела Роза Минетто, мать семейства, умершая в возрасте пятидесяти шести лет. Все-таки и это интересно.

– Ммм, – мычит мистер Сильвера.

– А посмотри-ка на этого: тебе не кажется, что он похож на твоего дружка Фуггера?

– Фуггера?

– Ну, того, который на фальшивом портрете. Невероятно фальшивый молодой человек. Глянь-ка!

Она встает и идет показать ему страницу, усеянную наводящими грусть фотографиями. Пожилые мужчины и женщины, старики, девочка. И мужчина лет тридцати, который самую каплю (а точнее, нисколько не) похож на портрет, который они осматривали утром.

– Альдо Скаларин, тридцать четыре года, служащий, – читает она. – Разве он не похож?

– Пожалуй, – с готовностью лжет мистер Сильвера. – Нос, действительно…

– Но все-таки, может быть, ты расскажешь что-нибудь об этом Фуггере? Чтобы объяснить…

– …как он попал в коллекцию Званич? Совершенно не понимаю как. Могу сказать только, что, когда я его знал, он занимался контрабандой.

– Кокаина?

– Да разных вещей. Это все, что я знаю.

– Ммм, – произносит дама, глядя на него в упор с сильным подозрением.

Сигарета выскальзывает из пальцев мистера Сильверы, попадает в один из карманов кардигана и, прежде чем погаснуть, проделывает в нем дыру непоправимых размеров.

Дама приходит в сильное волнение и бросается ему на помощь с неописуемым негодованием.

– Нет, это просто невозможно! Смотри, что ты наделал!

Она отрывает болтающуюся пуговицу, брезгливо ощупывает обвисшие карманы.

– Ну нет, тут нечего спасать! Это надо просто выбросить.

Мистер Сильвера соглашается с сокрушенным видом.

– А может, у тебя есть резон хранить это?

– Нет-нет, – решительно возражает мистер Сильвера, – никаких резонов.

Великодушная дама говорит ему с трогательной