Венецианский роман - Карло Фруттеро

Старый портье в ответ разводит руками: делать нечего, надо смириться. Но он знает, что для теперешних молодых смирения не существует: есть либо победители, получающие награды, либо жалкие побежденные. Либо наглый смех выигравшего, либо унылое нытье проигравшего.

И именно на нем, на Оресте Наве, лежит обязанность объяснить, что смирение – это не устаревшее понятие, нужное только попам и слабым женщинам; это бесконечно деликатное искусство держаться посередине между двумя мерзкими крайностями: все или ничего. Смирение – единственная йога для развития ума, единственное карате, помогающее стать взрослым, что означает всегда идти по своему пути, несмотря на удары, которые сыплются на тебя со всех сторон. Только смирение позволяет спокойно посмотреть в лицо смерти (когда настанет момент), а не умирать от страха заранее.

Но это все понятия сложные, запутанные; если бы Оресте Нава попытался их выразить словами, они прозвучали бы неубедительно даже для его собственных ушей – как бормотанье выжившего из ума старикашки.

По большой лестнице спускается француженка из 128-го номера; у нее перекинута через руку тяжелая светлая дубленка, очень грубо обработанная, так что местами видны некрашеная кожа и спутанные комки шерсти. И еще одно животное – с черным мехом (может быть, медведь?) – пошло на огромную накидку, целиком закрывающую ей плечи и бо́льшую часть фасада. Такое манто подошло бы для северной страны, в местном климате и на женщине столь мелкого роста оно выглядит совершенно нелепо. Сейчас она с большим трудом, пока Луиджи держит для нее дверь открытой, приподнимает эти монументальные одежды и начинает вдвигаться в дверной проем. Луиджи бросается ей на помощь, но жалкая карлица отстраняет его с недовольной миной; потом рысцой выбегает из двери. Луиджи осторожно оглядывается и быстро подносит правую руку к бицепсу левой руки и резко приподнимает левую руку – жест, означающий содомский грех.

Но он это заслужил, думает Орест Нава про Луиджи: ему не хватает такта, он вот не понял, что дама из 128-го номера привезла в Венецию свое чудовищное манто наперекор советам мужа или дочери, и теперь, осознав свою ошибку, она скорей умрет, нежели признается в этом им или себе самой. Любое предложение помощи только подчеркнет унизительную нелепость ее положения и будет принято так же, как хромой человек с ранимой душой принимает доброжелательный жест – например, предложение руки – со стороны незнакомого прохожего.

Но Луиджи не понимает таких тонкостей. Он слишком молод, ему не хватает жизненного опыта, и, по правде говоря, эти тонкости ему не по плечу. Мир для него – как арбуз; он видит только основные цвета – зеленое, красное, черное, белое и размер кусков – толстые или тонкие, а больше ничего не видит. И это он подтверждает снова, когда контесса-римлянка и ее необычный компаньон возвращаются в отель, прослушивают два телефонных сообщения (оба для нее) и поднимаются в 346-й номер люкс. Как только двери лифта тихо закрываются за ними, Луиджи сгибает правую руку – ладонью вверх, пальцы сжаты – и двигает ею вперед и назад, как ходит поршень паровой машины, изображая таким образом энергичную любовную деятельность.

– Что ты в этом понимаешь? – отвечает Оресте Нава, помахивая рукой перед глазами, как бы отгоняя надоедливую муху. Не способный ничего увидеть, кроме собственного носа, бедный юнец и не подозревает, что в некоторые моменты жизни, в некоторых ситуациях, между некоторыми людьми «это дело» становится «совсем другим делом».

А чем именно? Трудно, просто невозможно объяснить. Оресте Нава морщит лоб, губы его раскрываются в платонической улыбке; в его памяти возникают очень давние объятия, бархат, нежный как музыка, сверкающая на солнце паутина, отражения на воде, ароматы, созвездия. В некоторые моменты, с некоторыми женщинами (одной, двумя, не больше), занимаясь «этим делом», чувствуешь, как будто в нем участвуют небеса, океаны, планеты, кометы, падающие звезды – вся вселенная. Да; и даже муравьи, листья, скалы. Это совсем другое, чем просто секс; это совсем другая штука, которая становится даже в некотором смысле лишней, как будто даже нет нужды это делать. И в то же время женщины (одна, две максимум), с которыми не было нужды это делать, были единственными, с которыми стоило это делать… Непроницаемая тайна. Загадка, от которой кружится голова.

Оресте Нава поворачивает ладонь вверх, соединяет пальцы и двигает рукой снизу вверх; этот жест выражает слегка презрительный риторический вопрос: да что ты в этом понимаешь?

2

Это уже был – вне всяких сомнений – свой дом, домашний очаг: home, sweet home[51]. Как только я открыла дверь в гостиную с ее элегантной композицией диванных подушек, картин, ковриков, с ярким дневным светом, который смягчался длинными легкими занавесками, сразу же возникло чувство возвращения к себе домой.

Я опустилась в глубокое кресло (с цветочной обивкой), сбросила туфли и сказала совершенно искренне:

– Ну, я совершенно мертвая.

Искренне, потому что снимать с гвоздей, рассматривать и снова развешивать все эти картины – дело нелегкое; а к тому еще и двусмысленное заключение по поводу одной из них. От всего этого я по-настоящему устала и была даже немного не в себе.

Но искренность и точность – это дело для астрономов или астрофизиков, для которых реальные объекты находятся вдалеке, как галактики и туманности. Вот я рухнула в изнеможении в кресло, но если посмотреть на эту сцену в телескоп, то, наверное, моя поза показалась бы немного театральной. И я не могу поклясться, что фразу «Ну, я совершенно мертвая» я не произнесла как магическое заклинание, как мольбу, обращенную ко времени. Если ее расшифровать, то получится примерно следующее: а ну-ка, покажи мне, как выглядела бы наша совместная жизнь лет через десять или двадцать.

С наслаждением шевеля пальцами ног, я говорю себе, что время может мне помочь, может стать моим сообщником. В конце концов, может же этот воришка минут не сжимать их, а растянуть, раз он за каких-то три часа уже превратил безличный гостиничный номер в родное, совсем наше гнездышко? Поэтому я прошу время, начиная с этого момента, не торопиться, дать мне ощущение стабильности, продолжительности.

И спрашиваю вполне естественно:

– А теперь, как ты думаешь, принесут нам что-нибудь поесть?

– Конечно, – говорит Давид. – Какой-нибудь роскошный натюрморт.

Итак, первый обед дома, в домашних туфлях. Вот что посоветовал мне в тот момент хитрый устроитель воспоминаний, ловкий режиссер, управляющий нашим ближайшим будущим.

– У тебя нет с собой какого-нибудь свитерочка или чего-нибудь в этом роде? – спросила