Венецианский роман - Карло Фруттеро

Сейчас она на них налетит, понимает Оресте Нава, но не двигается с места. Пара из номера 104 – известный тележурналист и его (на данный момент) подружка, пухлая, вульгарная, в каких-то немыслимых сапогах. Когда девочка врезается в нее, толстозадая деваха теряет равновесие и обрушивается всем своим весом на спутника, который с трудом удерживает ее на ногах; при этом у него изо рта выпадает горящая сигарета. Из раздутых губ девицы вылетает яростный свист: «Ах ты, зас***ка!»

Луиджи, молоденький рассыльный, – он стоит рядом с тремя сидящими на диване неподвижными арабами – прыскает и смотрит на Оресте Наву, а тот отвечает ему ледяным взглядом.

Над такими вещами не смеются. Такие вещи не должны происходить. С прежними клиентами такое не случалось. Но Луиджи, хоть он и хороший, смышленый паренек, этого не понимает. Он не виноват в том, что все стандарты, модели, мерки прошлого утеряны, и никакие школы гостиничного дела, никакие курсы информатики, никакой компьютер не может это заменить.

Оресте Наву мучает смутная мысль, что он должен был бы это сделать вместо компьютера, что он должен нажимать на клавиши своей памяти, объяснять, учить, передавать свой почти полувековой опыт; но он с горечью осознает (даже выражение его лица изменилось: опустились уголки рта), что у него нет ни слов, ни понятий, нужных, чтобы выразить то, что ему кажется совершенно ясным. Ни Луиджи, ни кто-либо другой никогда не узнает, как много разных образов проплывают на его мысленном экране, когда он произносит «в прежние времена». Этот огромный богатейший альбом, где заключено его прошлое, никому не интересен, он навсегда исчезнет в лигурийской деревушке вместе с его хозяином.

Трое арабов встают, когда к ним подходит четвертый. Девочка, на которую накричали, с недовольным видом отходит и садится рядом с отцом. Пожилой муж из номера 216 медленно спускается по лестнице и потом смиренно, руки в карманах, ждет свою жену. Из центрального лифта выходит пара из номера 421: мужчина в английской кепке, с накинутым на плечи пальто из верблюжьей шерсти, и женщина, на которой не меньше двадцати килограмм драгоценных украшений, жакет из рыжей лисы и черные брюки. И к этому туфли из крокодиловой кожи!

Уголки рта у Оресте Навы опускаются еще больше. Кроме своей сумочки (тоже из крокодиловой кожи), женщина несет другую сумку – черный пакет, огромный, но явно легкий, а на нем золотом – подпись одного модного дизайнера (он, кстати, часто приезжает сюда из Милана; тоже настоящий образец нувориша). Наверняка она недовольна своей покупкой и несет ее обратно, чтобы обменять.

Оресте Нава видит, что юный Луиджи готов броситься к ней, чтобы забрать у нее пакет, и тут замечает, как в отель входит «антикварша» из номера 346, сияющая, немного растрепанная, но все равно настоящая дама, настоящая контесса, отдохновение для души, в серой накидке, наброшенной на короткое серое вечернее платье. А за ней идет высокий мужчина с чемоданом; она поворачивается к нему, говоря что-то, потом идет к стойке, а в это время псевдоангличанин из 421-го, в свою очередь, отходит от своей тетки в лисьей жакетке и тоже идет к администратору. Обладательница жакетки и мужчина с чемоданом стоят, не двигаясь, друг против друга, разделенные тремя большими ковриками.

Тут надо мгновенно принять решение. Неопытный Луиджи колеблется, вычисляет, измеряет. Оресте Нава видит, как Луиджи смотрит на поношенный плащ, ветхий потертый чемодан, усталый вид мужчины. Оресте Нава ясно видит, какой совет выдал бы сейчас компьютер школы гостиничного дела: какой-то обтрепанный тип, может быть, временный секретарь, или кто-то еще более низкого ранга, или просто приблудный попрошайка, и, значит, он не представляет интереса. И Оресте видит, как Луиджи бросается к девахе в лисьей жакетке и хватает ее полиэтиленовый пакет с улыбкой, полной почтительного внимания.

«Дурак, неправильно!» – хотел бы Нава выкрикнуть ему. И в этот же момент Оресте увидел нечто другое…

Но что же в точности он увидел? Этого он не сможет объяснить ни Луиджи, ни кому-нибудь другому. Мужчина поставил чемодан на пол и огляделся. Он посмотрел на Оресте Наву взглядом, в котором было нечто между улыбкой и любопытством – взглядом человека, который уже бывал здесь не раз, который узнает и вспоминает. Невозможно убедить ни Луиджи, ни кого бы то ни было, что мужчина послал ему свою еле заметную улыбку в качестве приветствия. Но Оресте Нава ее заметил и точно понял ее смысл. Этот человек чувствует себя дома повсюду, здесь или под мостом Сены, в клубе на Пикадилли или в трясущемся вагоне поезда в Индии; он из тех, кто может обойтись без всего, кто никогда не жалуется на погоду (ах, слишком жарко или дождливо); не устроит сцену из-за недостаточно охлажденного джин-лайма; не поднимет голос на официанта, и вручает чаевые, слегка пожав плечами, с видом полуиронии и доброжелательности: такие люди привыкли рассматривать жизнь как лотерею, в которой роли легко могут поменяться местами.

Это не светский человек, но это гражданин мира; ему ничего не надо демонстрировать, он и сам обладает богатейшим, драгоценным, уникальным альбомом образов, который никому не понадобится, а когда-нибудь навсегда исчезнет в деревушке на берегах Средиземного или Балтийского моря или Индийского океана. Человек, который знает. Человек из прежней жизни.

Луиджи, который ничего этого не увидел и не понял (и это не его вина), все еще стоит около двери, держа большой блестящий черный пакет, а тетка с лисой уже проявляет недовольство, нетерпеливо топчется в своих крокодиловых туфлях. Когда контесса возвращается к своему спутнику и он, подняв чемодан, направляется к лифту, Оресте Нава импульсивно выходит из-за стойки и подходит к паре быстрыми, но исполненными достоинства шагами, сверкая двойным рядом своих позолоченных пуговиц.

– May I help you, Sir?[49] – говорит Нава, и его вид ясно показывает, что он находится при исполнении.

Нава протягивает руку к старому чемодану, который он назвал бы, если бы умел находить слова, чемоданом из своего прошлого, точнее, из прошлого вообще всех людей.

– Аа… – благодарит его мужчина своей еле заметной улыбкой.

3

Их номер не просто шикарный, он в самом деле очень комфортабельный и уютный, так что мистер Сильвера искренне, без всякого усилия проявляет свое одобрение; тем более что от него этого одобрения ожидают. Он с удовольствием сидит в кресле (в салоне между двумя спальнями), покачивает ногой и улыбается, действительно довольный, как если бы нашел убежище в дождливый день