Венецианский роман - Карло Фруттеро

Не может он ей ничего объяснить, думает мистер Сильвера, слушая, как тихо пролетает время – в виде легкого, спокойного дыхания женщины, спящей рядом с ним. Он только сказал ей, что бросил своих туристов и ушел с работы гидом, потому что устал – от поездов, кораблей, самолетов; потому что ему нужно время от времени ненадолго остановиться хоть где-нибудь. Но если это так, возразила она, почему же он сразу захотел сесть на другой корабль и уплыть в Кьоджу?

Аа, с ней это по-другому.

Тогда почему же он не захотел вернуться с ней на водном такси?

Потому что, сказал он в конце концов, он надеялся встретиться там с одним человеком, который…

Человек? Что за человек? В Кьодже?

В Кьодже или на Лидо. От этого человека зависит, может ли он остаться в Венеции еще ненадолго. Чтобы побыть с ней.

Значит, он работает еще на какое-то агентство? Но она так поняла, что он… Если это вопрос денег, то она…

Нет, деньги – это пустяк, всегда можно выкрутиться. Единственное, что совершенно не зависит от него, – это время, которое он может пробыть в Венеции.

А куда он должен уехать потом?

Этого он пока не знает. Это от него тоже не зависит.

Но мы же сможем где-то снова увидеться, в Венеции или в другом месте? Ведь она тоже всегда в дороге. Мы могли бы…

Да. Может быть. Но это будет сложно. Поэтому он и подарил ей монету: чтобы она принесла им удачу.

* * *

Он подарил ей эту монету, думает мистер Сильвера (в это время на колокольне прозвонило половину второго), как бросают монеты в фонтаны в далеких странах, в далеких городах, – с надеждой вернуться туда еще раз. И все-таки предупредил ее, что монета фальшивая.

VI. Я проснулась с совершенно ясной головой…

1

Я проснулась с совершенно ясной головой, без обычной утренней истомы. И сразу же почувствовала, что мои ночные переживания не исчезли, а, совершив астрономическое круговращение, вернулись при дневном свете в виде практических задач, впрочем, допускающих компромиссные решения, и имеют надо мной абсолютную власть. Едва я открыла глаза, как поняла: первое, нельзя терять ни минуты, и второе, нельзя ни в коем случае испортить ни одной из них.

И вот в таком состоянии полной ясности я сформулировала для себя суть ситуации.

О мужчине, который тихо, еле слышно, дышит рядом со мной, я и теперь, глядя на него при утреннем освещении, ничего не знаю; знаю только, что он должен уехать скоро, через несколько дней, и что снова увидеться нам будет очень трудно, почти невозможно. Единственное, что я вырвала у него, – это обещание, что у нас будет время попрощаться, что он не исчезнет, не предупредив меня.

Что же касается таинственности происходящего, я уже перебрала все мыслимые гипотезы, начиная с того, что вообще никакой тайны нет: Сильвера – просто такой мужчина, который не хочет привязываться к женщине. Или, наоборот, он уже навечно привязан к другой женщине. Или впутан в какие-то подозрительные аферы, например, в торговлю чем-нибудь сомнительным. Или – насколько бы романическим и даже фантастическим это мне ни казалось – он просто тайный израильский агент и здесь, в Венеции, на задании: ждет чего-то или кого-то – сигнал, призыв, приказ.

В любом случае я знала, что ни одну из этих гипотез или дюжины других, которые могут прийти мне в голову, я проверить не смогу. Очевидно, что мой mystery man не имеет желания рассказывать о себе, может быть, просто потому, что, как многие мужчины, считает скучным и ненужным вдаваться в детали собственной личной жизни; и я, конечно, не стану надоедать ему нескромными вопросами. Не только ему, я и себе не должна задавать вопросов. Знать или не знать – что это изменит? Напрасное любопытство, чистая потеря времени.

А ведь нельзя терять ни одной минуты. Самый важный вопрос сейчас: как замедлить время, как использовать его наилучшим образом? Я ясно видела две возможности.

Первая – необитаемый остров. Мы должны покинуть эти голые, наводящие тоску стены и уединиться в моем отеле, в моем номере с двумя спальнями и общим салоном; и превратить его в Таити, или в Бора-Бора, или в один из заброшенных островков лагуны – тех, где Кьяра хотела бы поселиться со своим Уве. Никуда не выходить, выключить телевизор и телефон, никаких газет, предупредить, чтобы не передавали никаких сообщений. Быть все время вместе, днем и ночью, каждую минуту – пока возможно.

Но он, наверно, начнет задыхаться в таком вынужденном тет-а-тете, ситуации потерпевших кораблекрушение, да и мне совсем не подходит роль нимфы Калипсо: обожать и ублажать своего возлюбленного. А самое главное: этот райский остров может превратиться в камеру смертников, где мы ничего не будем делать, а только прислушиваться к страшному тиканью часов – шагам палача.

Нет, лучше вести себя по-другому, решила я. Делать вид, что ничего особенного не происходит, игнорировать время, точнее, использовать его как пустой рюкзак, заполняя, насколько возможно, фактами совместного проживания. То есть будущими воспоминаниями.

Когда я, дрожа от холода, вышла из душа, он уже проснулся и приподнялся на локте.

– Ну, как спалось?

– Прекрасно, спасибо.

Вот так, именно так надо себя вести. Совершенно непринужденно, натягивая свое серое шелковое белье, я сказала, что иметь два места жительства мне кажется в нашей ситуации неудобным, излишней роскошью; поэтому я предлагаю переехать в мой отель, который к тому же ближе к центру и лучше отапливается.

Он и глазом не моргнул.

– Отличная идея, – одобрил он.

Он встал, не одеваясь подошел ко мне и поцеловал, но не прижимаясь ко мне, а осторожно держа меня за руку.

– Да ты весь в шрамах!

В некотором смысле я рассматривала его впервые.

– Ну да, настоящее решето, – улыбнулся он. – Тут всякое разное: операции, несчастные случаи, отравленные стрелы…

Один шрам – около левой подмышки – я уже заметила раньше и даже потрогала. И другой, в форме скобки, над пупком. И был еще третий, очень заметный, на правом боку. А когда он повернулся и пошел в ванную, я увидела еще шрам на ноге и другой между лопатками. Хотя я ничего в этом не смыслю, я сразу поняла: это боевые раны. И вопреки своим разумным решениям, снова начала задавать себе вопросы и строить различные предположения.

Какая война? Но это же очевидно: бесконечная арабо-израильская. Сержант