Венецианский роман - Карло Фруттеро

лица, в темной накидке; нас удивило, как грубо, по-любительски она была намалевана (ткань выглядела одеревеневшей). Пятно в левом нижнем углу оказалось неизвестным мне родовым гербом: золотое поле, а посредине, если я правильно помню, два скрещивающихся колоска. И больше я не вспомнила ничего, что могло бы привлечь внимание Давида так надолго. А он через какое-то время перешел к следующей картине – помпезное, гротескное «Святое семейство», но потом снова вернулся к «Портрету молодого человека» и снова некоторое время изучал его, прежде чем завершить свой тур.

Когда он повернулся ко мне, я была уже почти рядом с подозрительной картиной.

– Ну что, обнаружил какого-нибудь Тициана?

– Боюсь, что нет. А ты нашла какое-нибудь фламандское полотно?

– Тоже нет. И вся эта коллекция при втором осмотре показалась мне еще более убогой, чем вчера. Не понимаю, как Федерхен собирается заработать на ней, даже за границей.

– Да, странно. А почему же она ее все-таки покупает?

– Только раввин Шмельке может ответить на этот вопрос. А ты нашел что-нибудь особенное?

Наверно, из-за этой моей настойчивости или из-за того, что я не могла отвести глаз от портрета, он понял, что я заметила его длительную непонятную остановку. А иначе, я все еще думаю, он, возможно, так бы мне ничего и не сказал.

– Гм… может быть, тебе стоит еще раз взглянуть на этого юнца, – сказал он.

Я сняла картину с гвоздя и стала разглядывать ее со всех сторон. Холст и подрамник – самые типичные для конца XVIII века, может быть, даже начала XIX, а красочный слой в плохом состоянии. Что же касается персонажа, он плохо выделяется на темном фоне, и в нем нет ничего особенного; разве что грубоватые черты лица, шрам на подбородке и две бородавки на верхней губе. Широкая накидка, которая сидит на нем как-то неловко, может принадлежать любой эпохе. И два колоска на золотом поле не соответствуют ни одному из известных мне гербов.

– Странно, – сказала я.

– Ты тоже так считаешь?

– Нет; странно, хотела я сказать, что ты так долго разглядывал этот портрет. Почему? Он тебе показался… в стиле Тициана? – спросила я с некоторым смущением.

Я вдруг поняла, что, положившись на его нюх профана, я, может быть, поставила перед ним немыслимую задачу, и вот теперь он стоит как потерянный. Пытаясь поправить ситуацию, я сказала:

– Правда, накидка могла бы быть и шестнадцатого века, но…

– Нет, – сказал он тоже смущенно, – дело не в этом. Портрет не кажется мне тициановским или чем-то в этом роде. По-моему, это просто фальшивка. Точнее, портрет написан в наше время.

Я посмотрела на Давида в полном ошеломлении, снова взглянула на картину, а потом случайно подняла глаза на стену, с которой я ее сняла, и в этот момент мне бросился в глаза гвоздь, на котором она висела.

Вернее, не сам гвоздь (он был, как и другие гвозди, старый и ржавый), а то, что вокруг него не было (а у других был) красноватого кружка ржавчины, который старый гвоздь обычно оставляет на старой стене.

«Эта картина подсунута!» – подумала я, покраснев не столько от смущения, сколько от стыда. Ничего себе профан! Неважно, была ли эта вещь подлинной или фальшивкой, важно то, что Давид сразу же подошел к единственной подозрительной картине, не соответствовавшей всей коллекции.

Снова сняв со стены сначала «Святое семейство», а потом и несколько других холстов, я убедилась, что единственный гвоздь без кружка ржавчины вокруг него был гвоздь «Портрета молодого человека»; к тому же теперь я заметила еще, что прямоугольный отпечаток от картины на стене тоже отличается от других. Кто-то не пожалел труда сделать штукатурку под картиной более светлой, но разница бросалась в глаза. Не оставалось никакого сомнения в том, что персонаж с бородавками появился на этом месте недавно.

– Ух ты! Значит, портрет подсунули в коллекцию, – сказала я.

– Подсунули? Это как? – спросил Давид.

Пришлось объяснить ему (ведь он уверял, что ничего в этом деле не понимает), что часто, когда выставляют на продажу какую-нибудь почтенную старинную коллекцию, в нее подсовывают, тайком, конечно, картины другого происхождения. Но кому понадобилось впихнуть в эту кучу ничтожных картин еще одну столь же ничтожную мазню?

Разве что…

И в моем возбужденном мозгу появились образы Федерхен и Пальмарина, которые, сговорившись со стриженым внуком, повесили посреди унылых полотен коллекции Званич подлинного Тициана, чтобы таким образом укрыть его от Артнадзора и получить разрешение на его вывоз, вместе с другими картинами, за границу.

Такое происходит не в первый раз, сказала я, продолжая рассматривать портрет под яркой лампой.

И через минуту снова покраснела: я поскребла ногтем краску в уголке, и вот – неопровержимое доказательство того, что речь не идет о подлинном Тициане; это и в самом деле подлинная «фальшивка, написанная в наше время», как сказал Давид. Хотя трещинки на холсте, имитировавшем работы XVIII века, казались абсолютно настоящими, оставшийся след от моего ногтя ясно показывал, что краска еще не затвердела, она была нанесена на полотно не больше чем пару недель тому назад.

– Но как ты, – пробормотала я, пристыженная, переходя от безграничного восхищения к новым подозрениям (Моссад – это романическая идея, но нет, конечно! Мистер Сильвера – бывший туристический гид, бывший актер бродячего театрика, бывший коммивояжер, торговавший украшениями, – скорее всего, суперэксперт, посланный тайно в Венецию каким-то солидным американским музеем), – каким образом ты смог распознать это?

– Аа… – ответил он, что было нетрудно предсказать.

* * *

Позднее, когда мы уже вернулись в отель и у него было полно времени, чтобы придумать одну из своих историй, он сказал мне, что узнал в лысоватом молодом человеке, изображенном на портрете, некоего Фуггера, с которым он встречался в Венеции раньше, и понял, что картина фальшивая (она не могла быть написана в XVIII веке). Но у него нет ни малейшей идеи, почему этот портрет был добавлен к коллекции.

Что же касается предупреждения раввина Шмельке, сказал он с огорчением, даже раввины могут ошибаться.

VII. Толстая пара из Гамбурга…

1

Толстая пара из Гамбурга (номер 219) – немцы даже в Венеции следуют своей привычке съедать второй Frühstück[50] в двенадцать тридцать – возвращается в отель с маслянистыми глазами: наверняка они поглотили много пасты биголи и выпили немало рюмок пино гриджо. Теперь они готовы к сиесте; к тому же она поможет переварить Тициана и Тинторетто, которых они насмотрелись аж до слепоты. Юный Луиджи бежит и вызывает для них лифт в надежде получить чаевые, но ничего не получает; поворачивается с недовольной миной