Венецианский роман - Карло Фруттеро

улыбкой, от которой даже Святая Дева рухнула бы с тициановских облаков. Надо только уточнить, что смирение-то предполагалось с моей стороны! Это как бы предупреждение: берегись, мое сокровище, я быстро устаю, ты должна смириться с этим.

– Это была, несомненно, одна из самых замечательных церквей Венеции. Как жаль, что снесли, сровняли с землей, от нее остались одни руины за каналом Деи-Серви, – с чувством говорил мой сосед слева.

– Но это просто ужасно! – воскликнула я с неменьшим чувством.

Что это за церковь на Деи-Фрари – Вознесения? Когда ее снесли? Почему? Я не следила за разговором, мне было все равно. Ведь это меня сровняли с землей.

Я ела как птенчик (или как тяжелобольной), в клюв (в рот) которого вкладывают еду; я осталась совершенно равнодушна к «историческому» блюду, название которого было обведено в карточке меню золотой рамкой: «Павлин в мундире, фаршированный оливками; гарнир – макароны à la каменщик». Козима всегда добавляет к своим ужинам немного гастрономической филологии, каждый раз что-то новое, почерпнутое из старых венецианских поваренных книг. (В данном случае рецепт был взят из книги Бартоломео Скаппи, и павлин – чудовищно жесткий – был «в мундире» в том смысле, что к нему был приделан его хвост, а «макароны à la каменщик» были просто ньокки по-пьемонтски.) И ко всему этому в качестве дополнительного гарнира бесконечные вопросы от несведущих гостей, а в ответ – филолого-гастрономические объяснения и исторические экскурсы, касающиеся складов и торговли шафраном, имбирем, кориандром, затем рассказы о Дороге специй, о каравеллах и каракках, о Магадазо (или Могадишо), Калькутте, Молуккских островах; look, look, Mr. Silvera…

А я ему надоела, мистеру Сильвере, своим историческим меню. Вот почему теперь он наклонился к своей соседке слева, пытаясь рассмешить (бог знает как – гримасами, жестами) эту маленькую одноязычную китаянку. По крайней мере, она не могла морочить ему голову, рассуждая о Порденоне и Санто-Стефано. Она не заставит его часами рассматривать ерундовую коллекцию картин, не потащит его на прогулку в хазер среди раввинов, марранов и ростовщиков.

В наступившем молчании послышалось вдруг слово ghost – дух.

Кто тут говорит о духах – о привидениях?

– Да нет, имеются в виду bels esprits, wits, добрые духи, попросту остроумцы[53], которые собирались там для дружеских бесед, – разъясняет Раймондо.

Опять про Венецию. Точнее, про Кази́но-дельи-Спи́рити, то есть «домик духов», это квадратное строение, которое виднеется из окон гостиной – внизу, между деревьями большого заброшенного сада.

– Значит, никаких духов, – сказал кто-то. – А жаль.

– И правда, жаль, – сказала европейская соседка Давида, сжав руки, разукрашенные кольцами. – Представляете, ужинать вместе с духом Бембо или Катерины Корнаро! Вообразите, какие были бы захватывающие беседы!

Эта реплика, однако, оказалась неудачной. В моем зеркале заднего вида (то есть на лице Раймондо) я увидела сердитую гримасу Козимы; ситуацию, однако, разрядило вмешательство Давида.

– Не думаю, что эти беседы были особенно интересными; это скорее была тонкая игра, весьма формальная, не лишенная педантизма, в духе балов того времени…

– Но ведь туда ходил и Аретино, – сказал кто-то. – А с Бембо приходили Тициан, Сансовино…

– Да, выдающиеся люди, – сказал в восхищении Дизель, – это были, конечно, дискуссии на высочайшем уровне.

На высочайшем уровне? Но, если верить слухам, пересказанным Вазари, именно эти трое и погубили Порденоне! И, возможно, именно там, в этом Казино, укрытом среди деревьев, обсуждался план убийства – яд или кинжал… Я вижу, как Давид выходит из тени гигантского платана, быстро проскальзывает внутрь через маленькую боковую дверцу. Что он там делает, в XVI веке? Я вижу седого Тициана, который хриплым голосом говорит что-то Давиду и передает ему пузырек с ядом; Давид быстро кладет пузырек в карман. Я вижу, как Аретино с усмешкой протягивает ему бархатный кошелек с фальшивыми монетами. Огромная темная картина (два метра на три), очень плохая, просто мазня, которую Пальмарин откопал на какой-то вилле в Ферраре, и теперь Федерхен собирается экспортировать ее в Южную Африку или Южную Америку. Там на втором плане на столе изображены устрицы, кувшины и фрукты. Из-за дамасских драпировок видны головы Сансовино и Бембо, а в углу спит огромный далматин.

– После Наполеона, конечно, – раздался голос с дальнего края стола. – С шестнадцатого по девятнадцатый век. Церковь эта была полностью снесена, сровнена с землей, а вот теперь она будто возродилась, вместе с другими развалинами. Это французы позакрывали монастыри, конфисковали церковное имущество, упразднили монашеские ордена. Санта-Мария-деи-Серви была только одной из многих церквей, которым выпала такая несчастная судьба. Исчезли целые дворцы, ценные коллекции предметов искусства были распроданы, рассеяны по миру.

– Но в гетто, однако… – начала я, вспомнив веселый танец раввинов.

И тут же запнулась – у меня пропал голос, его конфисковала Итальянская армия Наполеона. Я отпила глоток воды. Президент заговорил о войне и мире, об Америке, о России, о третьем мире, и вдруг я услышала какой-то странный звук, что-то вроде попискивания, сопровождавший торжественно-ритмичную речь Дизеля.

Смеялась китаянка! Это Давид Казанова ее рассмешил, и еще раз стало ясно, что я его совершенно не понимаю. У меня было много фантастических гипотез по его поводу, но мне не пришла в голову простейшая мысль. При чем тут пирамиды – он просто бабочка, эффективно собирающая нектар; порхает, устанет и садится на первый же цветок, насытится, перелетит на второй, вопьется в него, потом на третий и так далее.

– Наполеон ее терпеть не мог, – сказала я своему соседу справа. – А ведь это была женщина, умевшая получать все, чего хотела.

– Про кого вы? Извините, я не понял.

Он, видимо, оставался еще в XVI веке или перепрыгнул уже в XX.

– Мадам де Сталь.

– Ах да, конечно, выдающаяся женщина. Даже герцог Веллингтон, сам герцог Веллингтон…

Вот-вот. Она никому не позволяла использовать себя. Она годами держала при себе Бенжамена Констана (самого Бенжамена Констана!), хотя он только и мечтал улизнуть. Без всяких угрызений совести она применяла любые средства – крики, рыдания, сцены, шантажи, обмороки и плевать хотела на красивые сказки о деликатности, сдержанности, fair play, такте, стиле. Мегера? Рыночная торговка? Во всяком случае, все это время Бенжамен Сильвера – всегда необходимый, но всегда недостаточный – был рядом, рукой дотянуться можно.

Я увидела, как Давид подносит мне пузырек с нюхательной солью после очередной истерики. Его лицо исцарапано моими ногтями, жабо разорвано в клочья, и он уговаривает меня успокоиться, шепчет, что никуда не уедет, ни завтра, ни послезавтра, никогда…

Писклявый смех стал громче, он раздается на весь зал, звонкий, как концерт хрустальных бокалов. Что это за смех? Такой свободный и неудержимый – разве он типичен для китайца? Может быть, он скандально разнузданный? Или лукаво кокетливый? Невозможно понять, если не знать