Венецианский роман - Карло Фруттеро

Тогда я решила поставить их в неловкое положение.

Я пошла к дивану, прислоненному к противоположной стене, села прямо под картиной «Похищение Европы» (Веронезе с учениками) и открыто уставилась на них. Они по-прежнему стояли так, что я видела их в профиль, и говорил только он. Ее взгляд не отрывался от его губ, она буквально пожирала его глазами и иногда реагировала – задавала вопросы или возражала, не знаю. Раз или два она опустила голову, сжала руки и однажды дотронулась до его плеча. Очень взволнована, очень. Просто в экстазе. А он вел себя так, как я ни разу не видела: время от времени начинал раскачиваться с пятки на носок, руки – в карманах пиджака, а большие пальцы наружу. Ни разу не улыбнулся. И они ни разу не повернулись к салону, ни разу не посмотрели на меня.

– Мы – в театре «Фениче», – шепнул мне на ухо Раймондо. – Сцена «Дуэт у окна».

– По-твоему, это похоже на сцену соблазнения?

– Вовсе нет. Скорее разговор с бухгалтером про налоги.

– Может быть, пора вмешаться? Все же она хозяйка, у нее есть элементарные обязанности по отношению к гостям, нет?

– Да, конечно. К тому же Президент начинает нервничать, у него завтра в семь утра самолет, и он хочет лечь спать вовремя.

А он все говорил и говорил. Она то широко раскрывала глаза, то кивала (да, понятно). Потом подняла голову и спросила что-то (извините, не поняла). И вдруг она закрыла рукой рот и вытаращила глаза; казалось, что она упадет в обморок. Должно быть, услышала нечто совершенно невероятное.

Раймондо огляделся и взял со столика серебряное блюдо, на котором лежало несколько шоколадок.

– Спасибо, не хочу.

– Да это не для тебя, – ответил Раймондо, подмигнув мне. – Я напущу на них самого Наву с этим блюдом. И таким образом занавес опустится над затянувшимся представлением.

4

Оресте Нава отправился выполнять распоряжение Раймондо с огромным облегчением. Эта слишком долгая беседа в нише окна ему тоже не нравилась. Дело не только в том, что он не мог дождаться от хозяйки сигнала вытряхивать пепельницы, убирать пустые рюмки и предлагать гостям новые напитки; главное было другое: он заметил со стороны гостей сначала обычное любопытство, потом смущение и, в конце концов, явное неодобрение.

Не дело заканчивать вечер на такой ноте, ведь ужин прошел на «высоком художественном уровне», по крайней мере что касается обслуживания. После инцидента «Святотатство с ложечкой» и маленькой оплошности с соусницей все было на высоте, двое «негритосов» вели себя превыше всех похвал, и опасный ковер не подкараулил новых жертв. А вот хозяйка дома, как это ни досадно признать, оказалась не на высоте: ничто, что мог ей рассказать мистер Сильвера, не оправдывало такое безответственное поведение, а ведь эта дама всегда придавала большое значение соблюдению внешних приличий.

Но что такого мог ей так долго рассказывать мистер Сильвера?

Самая правдоподобная гипотеза (что все, по-видимому, и думали): любовь с первого взгляда, отсюда такое настойчивое ухаживание. Но за те несколько раз, когда Оресте Наве проходил мимо окна, он не услышал ни одного слова, которому можно было бы приписать галантное значение. Однажды из-за портьер донеслось имя Рембрандта, что типично для беседы об искусстве. Потом имя святого Павла; значит, собеседники перешли в область религии. Потом название популярного туристического места – Антиохия. Потом имя некоего Фуггера, возможно, их общего знакомого. И был еще вопрос дамы про гонки колесниц в Византии, то есть скачок в древнюю историю.

Но это ничего не доказывает, думает Оресте Нава, направляясь со своим серебряным блюдом к окну, абсолютно ничего не доказывает. Любовное соблазнение имеет тысячу путей, тысячу причудливых дорожек, ведущих к желанной цели. Только такие торопливые юнцы, как Луиджи, упрямо ищут самый прямой путь, не понимая, насколько интереснее и приятнее (и в конечном счете эффективнее) добиться своего, используя Рембрандта или Византию.

Аккуратно отмерив несколько легких покашливаний, Оресте Нава приближается к нише и без всяких церемоний ставит блюдо с шоколадками между двумя предполагаемыми голубками. Хозяйка дома смотрит на них некоторое время, как будто это какие-то насекомые внеземного происхождения; поднимает глаза на Оресте Наву, но не видит его; потом, наконец, узнает, улыбается с некоторым удивлением и смотрит через его плечо на салон, который она покинула так надолго.

– О боже мой! – шепчет она.

Она вышла из гипноза, чары рассеялись.

Но даже когда она возвращается к своим гостям (давно пора!), она сохраняет ореол таинственности и выглядит ошеломленной; в ее глазах, в замедленных жестах и шагах видно непонятное оцепенение.

И когда она прощается с Президентом Ложечки, а вслед за ним и с другими гостями, на ум Оресте Наве приходит выход из церкви после похорон. Не то чтобы синьора Козима выглядела заплаканной или обессиленной. Нет, выражение ее лица скорее говорит о погруженности в дрему и напоминает истому срезанного цветка. Это выражение лица женщины, замкнувшейся в себе, находящейся очень далеко от тех, кто говорит ей слова соболезнования; она терпеливо ждет момента, когда сможет предаться скорби в одиночестве.

Она прощается с мистером Сильверой долгим взглядом, но не говоря ни слова. А потом вдруг импульсивно (снова жест, типичный для послепохоронной ситуации) крепко обнимает идущую рядом с ней контессу.

Когда все гости разошлись, Оресте Нава возвращается в салон, где его уже ждут Луиджи и один из мавров, которые должны приступить к уборке. Но почему они еще не начали уборку?! Луиджи указывает большим пальцем (жест автостопера) на третье окно, у которого снова стоит хозяйка; она долго смотрит на деревья, воду, темную ночь. Луиджи ударяет правой рукой по левому запястью – знак того, что пора сматывать удочки. Мавр улыбается всеми своими ослепительными африканскими зубами. Оресте Нава решительно (но в исполненной уважения манере) подходит к окну, покашливает и ждет, пока хозяйка выйдет из своего сомнамбулического созерцания.

– Ах да… – говорит она наконец еле слышным голосом.

Она неохотно выбирается из своей ниши, и как раз в этот момент в салоне появляется ее кузен Раймондо. Он подмигивает Луиджи, похлопывает по щеке мавра, потом делает знак Оресте Наве, чтобы тот все оставил как есть, берет за руку хозяйку, ведет ее к дивану и садится рядом с ней.

Он наливает себе виски, закладывает ногу за ногу и говорит решительным, почти грозным тоном:

– Итак?

5

Не видно ни луны, ни звезд, но венецианская ночь