Венецианский роман - Карло Фруттеро

может обойтись и без этих космических украшений; у нее есть другие романтические детали, более изысканные: такие тонкие механизмы, такая ласкающая пышность, что мистер Сильвера и его спутница в тот критический момент, когда они выходят из палаццо Козимы, сразу же поддаются ее очарованию.

Мистер Сильвера чувствует по тому, как она берет его под руку, что она не хочет ни в чем его упрекать и не испытывает желания снова присвоить его; она инстинктивно опускает голову на его плечо, их шаги звучат в полном согласии, и напряжение сегодняшнего вечера понемногу спадает, растворяется в воздухе, смягченном теплым сирокко, в спокойном тихом плеске воды, в тонкой игре теней между еле видными зданиями.

Молча они проскальзывают под узким портиком и выходят на крошечную площадь Делла-Абба́ция, которая предлагает себя как награду, предназначенную только им двоим (старая стратагема старого города, повторенная миллион раз в любовных анналах, но всегда работающая безотказно). И так же молча они останавливаются рядом с двумя нарядными фасадами, двумя статуями и двумя каналами, которые, пересекаясь под прямым углом, образуют границы площади. И здесь мистер Сильвера, по-прежнему молча, расстилает, как мантию, свой плащ на ступеньках церкви Санта-Мария-Вальверде. Они садятся и, умиротворенные, созерцают красоту, сейчас принадлежащую лишь им двоим – Адаму и Еве этих ста квадратных метров рая, созданного руками человека.

Мистер Сильвера (он полулежит, опираясь на локоть, а она сидит, обхватив колени руками) не может припомнить ни единого места на земле из всех, которые ему довелось видеть, где сооружения, построенные человеком, сохранили бы все достоинства природы и не нуждались бы в усовершенствовании – как море, лес, пустыня. Это лучшее, думает он, что могли построить в поте лица своего изгнанные из рая божеские создания.

От воды доносятся глухие звуки ударов – сталкиваются друг с другом причаленные рядом лодки – и дружеские поскрипывания, как бы легкие металлические арпеджио причальных цепей. Напротив – деревянный мостик, скромная дорожка через канал.

В таком месте слова не нужны, и мистер Сильвера и его спутница молчат, созерцают, пытаясь сжать в эти ускользающие мгновения века пирамид.

* * *

Позже, после бесцельных блужданий в запутанных светотенях сужений, расширений, пустот, впадин и выступов, натыкаясь без конца на призрачных обитателей ночного города – кошек, прохожих и сухие листья, они наконец вышли к вкрадчивому серпантину Большого канала.

Справа от них, в некотором отдалении, сверкают огни причала, понтона Сан-Маркуола, там в стеклянной будке сидящий на скамейке человек даже не поднимает глаз при их появлении; он думает о своих делах, ссутулившись, опустив руки меж колен, и выглядит совершенно неприметно, безобидно. И все же от него исходит сильная, неприятная чужеродность, зловонный смрад циферблатов, песочных часов, расписания вапоретто, гниль реального времени, в которое мистер Сильвера и его спутница вынуждены вернуться: они чувствуют, как падают в него, словно в стоячие воды канала. В полном бессилии они тоже занимают места на скамейке и остаются ждать, молчаливые, отчужденные, разделенные внезапной волной физической усталости.

Волны канала раскачивают понтон осторожно, лишь изредка сотрясая его агрессивными толчками, когда по каналу проплывает большой катер или самоходная баржа. Тогда жесткий параллелепипед водной глади разъезжается во всех направлениях, будто его прозрачные стороны стремятся образовать какую-то экстравагантную геометрическую фигуру.

Наконец, сидящий человек с трудом встает, возвещая прибытие вапоретто, прожектор которого, разрезая наискосок поверхность воды, быстро приближается; лишь в последний момент становятся видны черный корпус судна и синие скамейки внутри, наполовину пустые. Никто не выходит. А входит только этот незнакомец из гнилого настоящего: мистеру Сильвере и его спутнице нужно в противоположную сторону. Но зло уже совершено.

Мистер Сильвера в свою очередь встает и начинает ходить вдоль открытого края стеклянной будки, разглядывая призрачную кривую дворцов, тусклые редкие уличные фонари и далекие огни других таких же пристаней.

– Ты не устал?

– Да, немного, – останавливается мистер Сильвера. – Я смотрю, не пройдет ли такси.

– Какая разница?..

Быстро поднимаясь по каналу, в нескольких метрах от пристани с грохотом проносится полицейский катер, и две черные фигуры, стоящие на носу, на секунду поворачивают голову в сторону мистера Сильверы. Волна колышет понтон, и мистер Сильвера удерживает равновесие, покачиваясь в такт волнам с пятки на носок, вперед и назад.

– А можно узнать, что ты рассказывал Козиме?

– Аа… – вполголоса выдавливает из себя мистер Сильвера.

– Но вы целый час шептались за портьерами…

Она говорит это тоном снисходительного любопытства, как будто это ее забавляет; но мистер Сильвера знает, что за доброжелательными интонациями скрывается разъяренная тигрица, готовая к прыжку. Малейшая неосторожность, и это произойдет.

– Мы говорили главным образом о еврейской диаспоре, – честно отвечает он после некоторого размышления.

– О диаспоре? А я и не знала, что Козима интересуется еврейской историей.

Тигрица что-то подозревает, сердится, ощетинивается.

– Ты рассказал ей, что мы были в гетто?

– Нет, – говорит мистер Сильвера твердо и убедительно. – Это все было по поводу Китая. Я ей рассказывал про восточную диаспору. Еврейские торговцы приезжали в Китай на века раньше иезуитов, гораздо раньше Марко Поло и, скорее всего, за века до рождения Иисуса Христа.

– И даже до Конфуция? До забывчивой дамы?

Мистер Сильвера принимает этот удар лапой всерьез.

– Нет, не раньше; приблизительно в то же время, как говорят некоторые ученые.

Воспользовавшись замешательством тигрицы, он спешит продолжить свое повествование. Он рассказывает о знаменитой синагоге Кай Фунгфу, основанной в 1163 году, потом отправляется по тайным тропам, ведущим в Индию и Персию (или наоборот), приходит в Константинополь (где в какой-то короткий период все возницы на ипподромах были евреями), поднимается в Грецию, спускается в Вавилон, на мгновение останавливается в Карфагене и уже хочет перейти в Испанию, как вдруг на горизонте появляется финикийский вапоретто (линия 1, маршрут Сан-Марко – Лидо); он мчится по волнам Большого канала и вовремя прерывает рассказ о западной диаспоре.

Мистер Сильвера и его спутница не спускаются в неопрятный салон; они остаются на палубе, стоят лицом к ветру. Но нет ни поцелуев, ни объятий; волшебная Кьоджа теперь дальше от них, чем Китай; дама совсем не забывчива, и тигрица не успокоилась.

– И все это ты не мог рассказать ей на диване?

Из-за ветра, шума мотора, плеска волн не слышно, с какой горечью она это сказала, слова исчезают, слоги рассеиваются, так что мистер Сильвера чувствует себя вправе сделать неопределенный жест беспомощности: разводит руками и не отвечает.

Они идут молча, доходят до отеля, и тут она его спрашивает:

– А где ты выучил китайский?

Но тотчас же она входит в вертящуюся дверь отеля, как будто уже не верит, что он ей ответит, или думает, что ответ