Венецианский роман - Карло Фруттеро

библиотеки. Но все казалось таким абсурдом, что я решила отказаться от дальнейших расспросов: я поняла, что, если я хочу что-то понять, мне следует подчиниться Раймондо (хотя я не исключала, что он и сам мог совсем или частично свихнуться).

– Хорошо, все по порядку, – сказала я и начала с описания шумных пассажиров, направлявшихся на Корфу; потом перешла к неожиданной встрече на следующий день на площади Сан-Бартоломео. Он, продолжала я, наврал мне, что в его обязанности не входит сопровождать группу на корабле. Однако позже признался, что на самом деле он должен был уехать на корабле и что даже поднялся на борт, но в последний момент…

– Так что он в Венеции со вторника, да? – прервал меня Раймондо.

Он взял с телефонного столика, стоявшего рядом с его креслом, блокнот и открыл его; я не поняла, хотел ли он записать или проверить что-то по заметкам, сделанным раньше. Но теперь меня ничто не удивляло.

– Да, конечно, – сказала я, – ведь мы были в одном самолете. Значит, он здесь четыре дня.

– Не совсем так, по-моему. Когда прилетел самолет?

– Примерно в одиннадцать часов… Это действительно был вторник, а сегодня…

– Пятница, я знаю, но еще нет девяти часов. На самом деле, прошло меньше трех дней. А что касается тебя, то только с позавчера… с того времени, когда ты… не с того момента, когда ты увидела его в самолете, хочу я сказать, а…

– Так и скажи: с того момента, когда я стала его любовницей. Разве это было позавчера? Это невозможно. Сегодня у нас…

– Пятница, – сказал Раймондо, стыдливо опустив глаза и глядя в свои заметки. – А встреча в кафе, пансион «Марин», поездка в Кьоджу – как бы ваше свадебное путешествие – все это произошло в среду. Так?

Я собиралась сказать, что нет, это невозможно, сегодня же не пятница, но потом поняла, что все дело в словах.

Вчера, позавчера, предыдущий день… Эти слова не соответствуют понятию времени у мистера Сильверы, а значит, и моему понятию времени, когда я с ним. Его время, объяснила я, бесконечно более протяженное, два последних дня были целыми годами, как в игре, которую (как я полагала) я придумала. Он сам, впрочем, сказал мне в самом начале, что для него время не имеет значения. Время нематериально, повторял он, имея в виду, что время несущественно. И еще вчера он повторил это стихами, хотя и в качестве шутки. Или в качестве галантного комплимента, говорю я, стиснув зубы, вроде тех стихов, что он читал китаяночке.

– Какие еще стихи? – спросил Раймондо.

Я ему ответила, процитировала их как помнила, но его это не устроило. Он пошел к книжным полкам, вытащил томик Шекспира, положил на пюпитр и начал перелистывать, и все это ужасно медленно.

– Аа, вот, да-да… Сонет сто двадцать третий: «О, Время, не хвались, что ты меня меняешь…»

Прочитав стих, он оставил книгу там же, подошел ко мне с мрачным видом и сел рядом.

– Боюсь, что это совсем не простая галантность, – сказал Раймондо, не глядя на меня. – И он вовсе не шутил.

5

Кто-то стучит в дверь, и, как по команде, лицо дворецкого Чезарино теряет свое безмятежное выражение – на нем появляется страдальческая гримаса. Это, наверно, Исса идет забрать поднос с завтраком.

– Войдите! – говорит страдалец, сидящий в инвалидном кресле.

Но это сама хозяйка дома, еще в халате. Она пришла узнать, как прошла ночь, как его нога, получил ли он лекарство, принесли ли ему кофе и газету. Ничего странного в ее заботливости нет, синьора всегда относилась к нему с большой теплотой, прямо как к члену семьи. Но странным было время визита: четверть одиннадцатого. Обычно после торжественного ужина, какой был вчера, синьора появлялась не раньше полудня и всегда тщательно одетая, безукоризненно причесанная, с накрашенными губами.

– Хотите, я пришлю Иссу побрить вас?

– Спасибо, не стоит, я сам справлюсь, – отвечает бедный инвалид.

Чезарино терпеть не может электробритв; у него в ванной комнате табурет и небольшое зеркало, и он прекрасно бреется безопасной бритвой. Если сегодня он еще не побрился, так это потому, что серая щетина на щеках хорошо сочетается с его положением затворника и даже как бы его оправдывает.

– А как ужин, хорошо прошел? – спрашивает он, грустный, как чемпион по тройному прыжку, который не смог участвовать в Олимпийских играх. – Этот парень, Луиджи, не учинил чего-нибудь?

– Нет, нет; все прошло прекрасно; Оресте Нава и его помощник были на высоте.

– Я очень рад, – объявляет Чезарино с неискренним вздохом облегчения.

На самом деле ему было бы приятнее услышать, что из-за его отсутствия произошли досадные инциденты, например, кому-то на спину уронили мороженое или даме пролили соус в декольте.

– А с ковром все обошлось?

– С ковром? С каким ковром?

Синьора стоит перед одним из низких окон, украшенных геранью, и разговаривает с ним, не повернув головы, как будто на самом деле она находится с другой стороны окна, под проливным дождем, а не здесь, в комнате.

– Ну, ковер, о который я споткнулся… – напоминает немного обиженный Чезарино.

– Ах да, верно, ужасный ковер… бедный Чезарино! И как ваша нога в такую сырую погоду?

Да она совсем не в себе, думает изумленный Чезарино. Ведь только пять минут назад она это спрашивала. Она что, витает в облаках? В сером свете, проникающем через исполосованные дождем окна, синьора выглядит необычно: странно задумчивая, какая-то потерянная. Ну ладно, не накрашена, наверняка спала всего пару часов (бог знает, почему так рано вскочила); но, чтобы привести ее в такое состояние, вчера должно было произойти что-то невероятное. И самое странное – что она пришла к нему в таком виде. Пьяная? Но раньше такого никогда не случалось.

– Ну, что вы хотите, синьора, стареем…

Синьора долго смотрит на дождь за окном и не отвечает, потом начинает медленно и рассеянно ходить по комнате, как будто не знает, что ей делать. Молчание затягивается и становится тягостным.

– Синьора, вы читали эту позорную историю? Бедных югославских детей покупают и продают, как каких-нибудь крыс! – говорит Чезарино, постукивая пальцем по газете, лежащей у него на коленях.

Но этот сюжет, который при нормальных обстоятельствах вызвал бы у нее желание организовать международную кампанию по защите детей, оставляет ее сегодня совершенно равнодушной.

– Да, позор, – единственное, что она сказала.

И снова молчание, все более и более тягостное. Явно под ним что-то скрывается. А может быть, это?..

Чезарино глотает слюну, он встревожен. А вдруг это ее смущение касается его? Может быть, ей просто недостает мужества, чтобы сказать ему