Венецианский роман - Карло Фруттеро

предпочитали метафоры: молодой месяц, который погружается в волны озера, дуб и березу, которые переплетают свои ветви во время бури… И медленно, метафорически, я тоже пыталась выразить то, что происходило, и вдохновлялась Венецией, городом влюбленных, как будто я шла тихо-тихо по улочке и поднималась шаг за шагом на набережную, а потом останавливалась на маленькой площади, обходила другую, скользила под узкий портик и пересекала внезапно возникший мост, а потом снова, уже по другому берегу канала, поднималась по широкой улице, вновь спускалась на набережную, пробиралась вдоль основания колокольни, задерживаясь около купола, целовала мозаики бедра, в путанице раскрывающихся двойных окон и воздвигнутых обелисков, в переплетении все более плотном ногтей, фасадов, ушей, гондол, аркад, одного квартала за другим, от одного острова к другому, look, look, Mr. Silvera, качающаяся колокольня, изумительный парапет колодца, божественный плафон, губа, еще один остров темнеет в лагуне. Аа, мистер Сильвера, ааа…

X. Он разбудил ее, только чтобы попрощаться…

1

Он разбудил ее, только чтобы попрощаться, когда уже был готов уйти, но потом не сумел помешать ей вскочить, побежать, как безумной, в ванную комнату; она появилась через две минуты наполовину одетой, натянув первые попавшиеся юбку и жакет и набросив на себя плащ: на улице было темно и шел дождь.

– Я провожу тебя до… до места, куда ты должен идти, не знаю… вызову такси… ты сказал, в восемь часов… ты даже не позавтракал… у тебя еще есть полчаса, нет?..

И вот они в кафе у моста Риальто, стоят в толкучке у бара, люди быстро входят и выходят, торопясь на работу; официант в фартуке поспешно разбрасывает по полу опилки, так как снаружи дождь превратился в ливень, и повсюду текут ручейки с закрытых зонтов. На мистере Сильвере старая шляпа и изношенный плащ, а у нее голова вообще не покрыта, и волосы совершенно мокрые, она очень бледна, губы не подкрашены, под глазами синяки, как будто…

Прямо Мария Магдалина в пустыне, думает мистер Сильвера, пытаясь вспомнить, был ли когда-нибудь в пустыне такой ливень. Он гладит ее лицо, берет за руку.

– До свиданья. Я не знаю, сколько времени это займет. Жди меня в отеле или оставь записку, где ты. Хорошо?

– Хорошо.

– И ложись в постель. Ведь ты спала не больше трех часов.

– Я, наверно, страшная, – говорит она, пытаясь улыбнуться.

– Самая безобразная женщина в Венеции, – говорит он, целуя ее.

Потом поворачивается и быстро уходит, забыв надеть шляпу. Он пересекает рынок Риальто-Нуово и продолжает свой путь сквозь путаницу проходов, маленьких площадей, улочек, грязных подворотен и подъездов; из-за проливного дождя он различает номера домов с большим трудом.

2

В шумном переполненном кафе я ждала конца потопа, чтобы добежать на набережную Дель-Карбон, взять такси и вернуться в отель, хотя эта идея казалась мне ужасной. Все было бы лучше, чем сидеть в отеле и считать минуты и часы (два? три? сколько?) и ждать, когда Давид вернется или позвонит.

Но в кафе не было ни одного свободного стула, а я была в таком состоянии, что не могла придумать, что дальше делать и куда идти. Дождь по-прежнему не утихал. Единственным спасательным кругом был Раймондо, но ведь сейчас только восемь часов утра, а он обычно встает очень поздно, и я не решалась звонить. А кроме того, думала я, после ухода всех гостей он наверняка остался у Козимы до бог знает какого часа, чтобы выведать во всех подробностях, что ей рассказал Давид.

А потом именно это подтолкнуло меня к решению. Дело было не только в страстном, неудержимом желании знать: мне в первый раз пришло в голову, что я должна это знать и по другим причинам, о которых до сих пор не думала. Ни ревность, ни досада не имели к этому никакого отношения. Возможно, Давид попросил у Козимы помощи или поддержки, которые он не хотел просить у меня. Или он мог рассказать ей о чем-то, что не решался рассказать мне. Или он мог, думала я, поставить ее в известность о сообщении, которое должен был получить.

Что же касается Раймондо, как бы поздно он ни вернулся, наверняка он спал больше, чем я, говорила я себе, преодолевая последние сомнения. Я опустила жетон в щель и набрала номер, готовясь вести переговоры с его старым слугой, полуглухим Альвизе.

Но ответил мне тотчас же сам Раймондо.

– Раймондо? – говорю я со вздохом облегчения, в котором (что даже я сама понимаю) звучат рыдания и отчаяние. – Можно к тебе приехать прямо сейчас?

– Да, конечно, – ответил он.

Он не выразил никакого удивления и не попросил никакого объяснения. Но он услышал шум вокруг меня, понял, что я звоню не из отеля, и спросил, где я. Я сказала.

– Одна?

– Да, он ушел… Ему надо было пойти… Я сейчас приеду. Только найду такси.

– При таком потопе? Нет, подожди меня там, сейчас я сам приеду за тобой, – сказал Раймондо и повесил трубку раньше, чем я успела возразить.

Вечный бойскаут, подумала я с благодарностью и нежностью, вспомнив, как однажды я случайно встретила его недалеко от Фрари: он тащил тяжелый чемодан пожилой немки-туристки. Неудивительно, что в том состоянии, в каком я была, я разрыдалась.

Потом я с ужасом подумала: а что, если Давид освободится быстро и не застанет меня в отеле; и я бросила другой жетон, чтобы предупредить портье, дать ему номер Раймондо и сказать, что это очень важное дело и поэтому…

Я вздохнула с облегчением, узнав голос Навы. Он сказал, что началась его смена, и спросил, чем может быть полезен.

Я все ему объяснила, дала номер Раймондо и на всякий случай адрес и попросила предупредить служащего на коммутаторе о чрезвычайной важности звонка от мистера Сильверы.

– Конечно, конечно, не беспокойтесь, – сказал он тоном уверенным, доброжелательным, очень внимательным, но полным достоинства. – Синьора контесса может быть совершенно спокойна.

Я вернулась к бару поджидать Раймондо. С такими двумя покровителями, как он и Нава, я почувствовала себя бодрее, хотя не вполне спокойной. На улице по-прежнему лило как из ведра. Взглянув в зеркало за стойкой бара, я увидела кого-то вроде утопленницы Офелии: осунувшееся лицо, очень бледное, с синяками под глазами, мокрые, прилипшие ко лбу волосы; однако все-таки не самая безобразная женщина в Венеции.

Я улыбнулась себе, уже немного в лучшем настроении. Я почти начала надеяться, что Козима (или какой-нибудь ее влиятельный президент) смогут сделать или уже сделали что-то для Давида. Кто знает?