Венецианский роман - Карло Фруттеро

2

Красивая рука мистера Сильверы легким взмахом покидает красивые плечи хозяйки дома; они оба стоят рядом, не глядя друг на друга, повернувшись к высокому, распахнутому в ночь окну. В позе мистера Сильверы не видно смущения или напряжения. Во время ужина он заметил, что вызвал любопытство у этой дамы (что и входило в его планы), и теперь, в укромной нише, он готов приступить к главному. Из мелочной лавочки своего прошлого, из богатого опыта в самых разных странах и с разными людьми он без труда извлекает тон одновременно доверительный и слегка неуверенный, голос, угасающий в молчании, – звук волчка при последних оборотах.

– Видите ли, Козима, – говорит он, – на самом деле я не должен был, абсолютно не должен был оказаться здесь.

Кажется, он смотрит на огромный сад, прилегающий к палаццо, с его Казино-дельи-Спирити в глубине; сбоку за деревьями блестит черный прямоугольник марины Сакка-деи-Мира́коли.

– Здесь… Вы хотите сказать, у меня?

Дама удивлена, но и польщена такой отрицательной избирательностью.

– Нет, – говорит мистер Сильвера. – Вообще здесь, то есть в Венеции. Я должен был провести здесь лишь несколько часов, прогулять немного свою группу…

Он поднимает руку и делает жест, показывающий, как это скучно.

– Сан-Марко, Дворец дожей, Мурано… А потом сразу уехать… в…

От огней аэропорта, которые видны на севере, его жест перемещается на восток и показывает на канал Сан-Николо́, порт Лидо, море. Но вот его рука вяло падает, и направление путешествия остается неизвестным. Он пристально смотрит на канал Делле-Нави, где несколько слабо освещенных вапоретто еще курсируют с большими интервалами между городом и островами, разбросанными по северной части лагуны.

Губы дамы раскрываются с трудом, как будто долгая пауза склеила их.

– Но вы… – начинает она, глядя на темную массу деревьев.

И встряхивается, как мокрый воробей, вновь обретает светскую непринужденность и оживленно поворачивается к мистеру Сильвере.

– Ради бога, я не хочу показаться нескромной; я не желаю знать, куда вы должны были отправиться и почему вы остались.

Она останавливается, недовольная собой: этот обычный светский прием в данном случае не подходит и не работает.

– Я только хотела сказать, – продолжает она тихим голосом, снова устремив взгляд в сад, – что вы на самом деле никакой не гид, сопровождающий группы, правда?

– Правда, – соглашается мистер Сильвера.

Теперь она улыбается без всякого смущения; она приходит в равновесие, она благодарна ему за признание, которое подтверждает ее интуицию, а также, думает она, ее дар убеждения.

– Мне так и казалось, – говорит она, – что это странная профессия для такого человека, как вы.

– У меня были еще более странные профессии, – допускает мистер Сильвера. – Но по-настоящему серьезная профессия была совсем другая.

Он сует руки в карманы пиджака, оставляя снаружи только большие пальцы, и начинает медленно покачиваться – вперед и назад, с пятки на носок, так, как делают при качке на корабле.

– К сожалению, это… – продолжает он.

Потом останавливается, поворачивается к женщине и направляет на нее твердый, решительный взгляд.

– Понимаете, это я не могу рассказать никому. Это трудно высказать и особенно трудно… объяснить… оправдать… и даже вообразить.

Дама вздрагивает, но тут же берет себя в руки, как охотник, старающийся даже веточку не задеть. Она замерла в неподвижности. В ее глазах – не столько ожидание объяснения, сколько страх перед ужасной возможностью, что «это», которое трудно высказать и даже вообразить, не будет высказано, что в конце концов мистер Сильвера не решится открыться ей.

Потом она осторожно делает шаг вперед, в полном молчании. Она поворачивает к салону, как будто ища глазами кого-то, но останавливается.

– И вы не рассказали это даже… – спрашивает она очень тихо.

Мистер Сильвера делает головой еле заметное движение отрицания.

– Нет, – отвечает он, – даже ей.

По глазам охотницы он понимает, что жертва поймана, что теперь он может действовать открыто, без лишней предосторожности.

– Тогда попробуйте рассказать это мне, – просит она открыто. – Попробуйте объяснить это мне.

Мистер Сильвера начинает покачиваться с пятки на носок, вперед-назад.

– Хорошо, – говорит он тоже вполголоса и начинает свой рассказ.

3

Это была не исповедальня, скорее театрик, и представление длилось дольше всяких приличий и нарушало все возможные границы. Окруженные портьерами, они были как в раме и привлекали всеобщее внимание. Чем бы гости ни были заняты – болтали, пили шоколад, закуривали сигареты, ставили на столик рюмку виски, поправляли подушечку, сморкались, искали что-то в своих сумочках, – они все чаще бросали взгляды в их сторону. Крещендо взглядов искоса, фестиваль вывернутых шей и поднятых бровей. О чем эти двое могут так долго говорить?

Я приняла несколько окончательных решений.

Полностью их игнорировать.

Я подошла к Иде, села на бамбуковый стульчик и поставила его так, чтобы сидеть к ним спиной. И энергично включилась в дискуссию по поводу последних директоров биеннале: по мнению Иды, все они – дебилы, а по-моему, некоторые – все же ничего. Но после быстрого обмена мячиками и двух подач, которые привели нас к ничьей, я покинула корт.

Тогда я решила без всяких угрызений совести просто подслушивать их разговор.

Между вторым и третьим окном (где они находились), около стены кружком стояли стулья и диванчики, которые мне показались подходящими для этой цели. Я направилась, как бы прогуливаясь, через весь салон к выбранному мной диванчику и улыбнулась вице-президенту издательской группы, который на нем сидел; в ответ он пригласил меня жестом сесть рядом с ним. Я уселась на подлокотник и навострила уши.

Ничего не слышно. Шепот. Главным образом его. Монотонный звук, как струйка воды из крана, без ударений, без диссонансов, без трелей. Неразборчивое, действующее на нервы бормотание, какое иногда слышишь в гостинице за стенкой (а утром обнаруживаешь, что это были два албанских бизнесмена). Никогда раньше я так хорошо не понимала страдания глухих. В полной тишине я, возможно, уловила бы хоть что-то, но тут издатель начал за мной ухаживать; закончив рассуждения на тему моей необыкновенной красоты, он начал воспевать мой необычный ум (хотя вообще-то у женщин это слабое место).

Тогда я решила помешать им.

Я нарочно отвечала своему поклоннику очень громко, разражалась хохотом, то кокетливым, то сдержанным, и реагировала на его лестные предложения (касательно каких-то серий книг по искусству, рубрики антиквариата в одном из его журналов…), как если бы он меня просил об услугах, оказываемых куртизанками XVI века. («Вы прекрасно могли бы вести колонку наиболее важных аукционов». – «Я девушка порядочная, не заставляйте меня краснеть, досточтимый синьор». У бедняги у самого уши становились все краснее и краснее, он ничего не понимал.)

Диалог бесполезный,