Венецианский роман - Карло Фруттеро

нравы и обычаи Китая. Теперь я вижу Давида в XIII веке, одетого как Марко Поло; ему кажется, что он полностью покорил своими гримасами Главную Мандариншу, а на самом деле ее смех означает совсем другое: он впал в немилость и приговорен к смерти; вжик, и голова прочь.

С блестящими глазами, в большом возбуждении Мандаринша обернулась к мужу, сидевшему слева от Козимы. Супруги быстро обменялись неразличимыми словами, издали новые восторженные попискивания, затем Давид весело продекламировал:

Цзин нюй, чи шу, сы э ю чэн юй. Ай эр бу цзянь. Сао шоу, цзи пе.

Я услышала, как Козима спросила в полном ошеломлении:

– Как?! Вы говорите по-китайски?

– Аа… – произнес мистер Сильвера.

Ну нет, сказала я самой себе. Нет-нет, это уж слишком!

6

Оресте Нава чуть было не совершил оплошность. С соусницей в руках он застыл за спиной смеющейся дамы, той, что сидела справа от мистера Сильверы, как раз в тот момент, когда тот произносил свою короткую речь на китайском языке. Это был настоящий китайский, не пиджин, который Нава немного помнил с тех далеких времен, когда служил в Сингапуре.

Хозяйка дома тут же пожелала узнать, что это за текст. Это стихотворение, точнее песенка, из книги «Ши цзин», объяснил по-английски мистер Ван; слова песенки миссис Ван забыла, а ее глубокоуважаемый сосед любезно ей их процитировал. Как известно его глубокоуважаемым сотрапезникам, добавил мистер Ван, «Ши цзин», или «Книга од», – это сборник старинной китайской поэзии, составленный самим Конфуцием две с половиной тысячи лет тому назад.

Эти сведения явно произвели впечатление на хозяйку и ее гостей; к синьору Сильвере обратились с просьбой перевести текст на итальянский, и зал погрузился в молчание – точнее, в трепетное ожидание. Было бы крайне некорректно соваться в этот момент к даме с соусницей, пусть даже из чеканного серебра.

Но внутри Оресте Нава осознавал, что эти оправдания недостойны его, они годятся только для молоденьких слуг, таких как Луиджи. Он понимал, что не смог соответствовать собственным идеалам эффективности и невозмутимости, когда застыл с соусницей в руках и отвисшей челюстью, забыв и про обслуживание, и про свое положение, стараясь не пропустить ни слова из перевода, который он, основываясь на воспоминаниях со времен своей службы на Востоке, расположил сверху вниз и справа налево:

Цзин нюй – гости, исполненные энтузиазма, пытались повторить текст про забывчивую даму, которая и не вспомнила про назначенное свидание, а он, бедняга, лишь почесывает голову. Цзин нюй – это просто жемчужина, заклинание, шедевр!

Оресте Нава знал, что бурные восторги гостей мало что значат, но ему тоже понравились стихи – простые, свежие, милые. Это любовная лирика, которую может оценить даже юный Луиджи, точнее, именно юный Луиджи. И он застыл с соусницей в руках, обдумывая невероятную истину: два с половиной, а может быть, даже три тысячелетия тому назад любовь была более или менее такая же, как и сегодня. Те же ситуации, те же чувства…

И в этот момент его глаза – он смотрел на угол стола – встретились с глазами хозяйки, которая во время ужина многократно подавала ему взглядом те или иные немые сигналы. Пойманный на нарушении правил, он ожидал гнева. Но во взгляде хозяйки не было ни малейшего упрека, наоборот, он выражал снисхождение, полное понимание, а потом ее взгляд, преисполненный восхищения, обратился на мистера Сильверу (который отказался от соуса, как, впрочем, и его соседка).

Да, восточная мудрость – это великое дело, сказал себе Оресте Нава, а хозяйка в это время сообщила мистеру Сильвере, что всегда восхищалась восточной философией – китайской, японской, тибетской, индийской – и время от времени даже практиковала их.

– Это очень интересные цивилизации, – объявил Президент Ложечки. – Очень, очень интересные, которые нам, западным людям…

Но его соображения уже мало кто слушал: его котировка явно понизилась; Оресте Нава заметил, что это началось после истории с бульоном. Ведь не к нему обратилась хозяйка, чтобы рассказать о ее духовной близости с Конфуцием и Буддой и о ее вере (процентов эдак на пятьдесят) в переселение душ; ведь это не перед ним она начала страстно защищать сицилийско-тибетского гуру Туриддхананду, у которого в прошлом году прошла курс медитации в Асконе – незадолго до того, как его забрали в полицию. Это человек высокой духовности, и именно поэтому его оклеветали многочисленные завистливые враги. Человек, который умеет вызывать у своих последователей чувство отрешенности, душевного покоя, мистического ощущения жизни, которое, как мистер Сильвера, конечно, знает, совершенно отсутствует в западной цивилизации, такой материалистической и полной абсурдной конкуренции.

– Я, однако, считаю, что фундаментальные ценности западного общества… – осмелился возразить примирительным тоном Президент Ложечки, – хотя они вошли…

Но продолжить ему не удалось.

– А я, – перебил его женский голос, – обретаю душевный покой, когда вяжу на спицах; это самое хорошее средство. Связать красивый рукав реглан – прекрасное упражнение в трансцендентальной медитации, по крайней мере для меня. И вязание крючком тоже.

Это сказала контесса из 346-го номера. Полемическим, почти саркастичным тоном.

Оресте Нава уже заметил и другие знаки ее нервозности, нетерпеливости; очевидно, ей что-то сильно не нравилось в этот вечер. Возможно, ее раздражали слишком интеллектуальные и исторические темы разговоров: Тициан, Наполеон, Конфуций и этот сомнительный гуру Туриддхананда. Жаль. Ведь она тоже нуждается в восточной мудрости, которая помогает возвыситься над жизненными неурядицами и мелкими обидами.

Оресте Нава с ностальгией думает о садах в Сингапуре, изобилующих экзотическими цветами; при мысли о них кажутся незначительными вспышки гнева, которые у него вызывали туземные служащие – китайцы, малайцы, канаки, индийцы и другие местные бездельники. И хотя в этот момент дурачок – забывчивый Луиджи – обносит салатом супругу вице-президента какой-то издательской группы, укоризненный взгляд, который ему бросает Нава, не является оптическим соответствием здоровенному пинку в зад; наоборот, он исполнен снисходительности и философско-мистического понимания, возможного только к востоку от Суэца.

IX. Мир может рухнуть…

1

Мир может рухнуть тебе на голову в момент, когда сидишь и мирно пьешь кофе. Я сидела в кресле в салоне Веронезе, и наш славный Нава протягивал мне сахарницу с выражением необъяснимой меланхолии на лице, когда краем глаза я увидела, что прямо ко мне направляется Давид.

Он вел себя совершенно нормально, как будто нашего долгого расставания и не было. Рутинная вежливость, какую можно ожидать от мужа или заботливого любовника. Но именно это вывело