Венецианский роман - Карло Фруттеро

У (растерянная): Как это так, «якобы»? Ведь во всем учебнике с начала до конца, он… (пропуск)

Э: Знаю, знаю: практически все западные языки, и восточные – от хинди до китайского, порядочное число южноазиатских, как он мне сам сказал; а что касается африканских, я слышал собственными ушами… то есть некий Раймондо на знаменитом ужине у Козимы слышал собственными ушами, как он шутил на суахили с африканцем Иссой, когда тот подносил ему салат. Кажется ли вам возможным, чтобы один человек мог выучить все это?

У: Ну, вообще говоря, за сорок пять лет, если человек всегда кружился по всему свету…

Э: За сорок пять лет? Да целой жизни не хватит на это! И даже двух жизней! И даже десяти!.. И это приводит нас к фундаментальной проблеме.

У: Какой именно?

Э: Ну, очевидно же, синьорина, – к проблеме времени!

* * *

В этот момент экзамен – или допрос – неожиданно прервался, а когда возобновился, действующие лица поменялись ролями. Причиной стал даже не телефонный звонок Кьяры – она позвонила позже, – а то, что благодаря Раймондо стала совершенно ясна фундаментальная проблема – проблема времени.

Почему же я сразу не поняла сама, что это было «фундаментальной» проблемой – в том смысле, что все сводилось к этому и все зависело от этого?

А ведь время с его угрожающими пирамидами, проклятое время, которое давило на меня, преследовало, неизбежно приближалось к концу, с самого начала было рядом со мной во всех своих формах, во всех обманчивых аспектах.

Я попадалась в его многочисленные сети на каждом шагу, начиная с площади Сан-Бартоломео до Санто-Стефано и Сан-Джованни-ин-Брагора, с моста Гулье до Сакка-делла-Мизерикордия, и до волшебной маленькой площади Аббация, и до пустынной пристани Санта-Маркуола…

А я еще до последней минуты болтала о разных глупостях: водный транспорт, фрески и египетская архитектура, контрабанда пряностей или чего там еще (только сейчас я поняла, о чем говорил Сильвера![55]), профессии «бродячие» и «небродячие», частный визит в один дом в окрестностях Лейдена, трудности изучения китайского и суахили…

Но я не связала все это воедино. Я так и не сказала себе: все секреты твоего mystery man сводятся в целом к одной-единственной проблеме.

Однако допрос Раймондо заставил меня тщательно пересмотреть факты. И после некоторых его туманных намеков единственного слова – «время» – было достаточно, чтобы повернуть в моем отупевшем мозгу центральный выключатель.

Десять – нет! – сто лампочек вспыхнули одновременно, осветив тропинки, по которым я уже проходила не один раз, но в темноте, не видя, куда иду; границы, которые я пересекала вслепую, как в туннеле; комнаты, в которых я побывала, не замечая, как были в них расставлены вещи. Мне даже показалось, что я вижу впервые библиотеку, где мы сидели уже не знаю сколько времени, хотя, когда я вошла сюда, я внимательно осмотрелась, подозревая, что по углам могут таиться таинственные информаторы Раймондо. И только в этот момент я поняла, что они там действительно были.

Впрочем, в связи с библиотеками замечу, что вообще-то я не слишком забывчивая или невежественная, как про меня иногда думают (или как я сама иногда думаю), если речь идет не о моей профессии. На самом деле, есть масса вещей, о которых я имею хотя бы приблизительное представление. Но когда меня настойчиво допрашивают о чем-то, нужная информация вдруг полностью вылетает из памяти. Это и случилось во время «экзамена», которому меня подверг Раймондо. Так, я прекрасно знала, что семья Фуггер «была хорошо известна в Венеции», и, чтобы это вспомнить, достаточно было связать ее с Фондако-деи-Тедески – Немецким торговым домом. Но я не уловила эту связь. Что был какой-то сапожник Асвер, я тоже знала, и я бы вспомнила это, если бы связала с именем, которое Раймондо назвал по-немецки. Но (может быть, потому, что я плохо знаю немецкий) я не установила этой связи. А теперь, после поворота выключателя «время», все поврежденные реле сработали, одно за другим, на каждый вопрос появился естественный ответ, из всех кусочков сложилась полная картинка, и самые маленькие детали и инциденты, на которые я не обращала внимания, или намеки, которым я не придавала значения (например, шутка Давида, когда – см. страницу сто два моего воображаемого учебника – я призналась ему, что «мне чуть-чуть за тридцать»), приобрели теперь невероятное значение.

Я увидела, что Раймондо смотрит на меня с жалостью и сочувствием, и я угадала, поняла, как будто бы смотрела в зеркало, какое у меня было выражение лица: оно было такое же, как вчера у Козимы, во время ее длинной беседы у окна.

Я встала, сделала несколько шагов по комнате и остановилась, как одурманенная, около одного из больших окон, автоматически глядя на пролетающих голубей и на серый дым, поднимающийся из трубы; отметила, что небо прояснилось и дождя больше нет. Потом пошла к столу, на котором Раймондо оставил «Сонеты» Шекспира и где лежали в беспорядке другие его таинственные информаторы.

Я увидела автобиографию Гете и книги других немецких авторов, известных и не очень, а рядом с ними Евангелие от Иоанна, открытое на последней странице…

Я заметила между «Историей», написанной каким-то ирландским бенедиктинцем, и сборником испанского фольклора сиенские и флорентийские «Хроники» тринадцатого века, стихи Вордсворта, драму датского писателя Ганса Христиана Андерсена…

И, наконец, я открыла и пролистала один французский роман с иллюстрациями Доре[56]. Его название на обложке было напечатано большими причудливыми буквами в романтическом стиле, такими извилистыми, что они были почти нечитабельны. Но это название я ожидала, и мне теперь было нетрудно расшифровать предполагаемое прозвище мистера Сильверы – хотя сам мистер Сильвера отрицал, что у него были какие-то прозвища.

Я вернулась на свое место рядом с Раймондо, который за все это время так и не пошевельнулся.

– Ну а теперь, когда ты мне сказал, кто он… – с трудом выговорила я.

Он прервал меня жестом и посмотрел с еще большим сочувствием.

– Нет, – ответил Раймондо, – я сказал тебе только то, что он сам говорит про себя.

2

Конечно, мистер Сильвера вовсе не хотел бы провести свои последние часы в Венеции (его судно отправится только вечером, как ему сказал Ломонако), стоя у входа на пристань Венеция-Мариттима в ожидании Микеля Туритти. Но он знает, что ничего не может сделать против бюрократической машины, работающей медленно и расхлябанно на всех уровнях.

Он понимает, впрочем, что виноват сам. Ведь это он нарушил правила. Если бы он не уступил своему желанию задержаться в Венеции