Венецианский роман - Карло Фруттеро

и продолжал бы, как ему было предписано, следовать по маршруту «Империал турс», то Управление, от которого он зависит, не было бы вынуждено добывать для него новый паспорт и новую работу.

Но, с другой стороны, тогда он бы не встретил женщину, которая уже в самолете так ему понравилась. И сейчас у него не было бы непреодолимого желания снова быть с ней. Тогда его не раздражало бы то, что он должен ждать здесь, на улице, кладовщика Туритти, который сообщит ему инструкции, касающиеся сегодняшнего отъезда.

Но этот Туритти, как ему сообщает какой-то тип в свитере, подошедший к нему с вопросом, не он ли направлен сюда студией, сейчас в отпуске по болезни. И все инструкции он получит от одного албанца, электрика в Управлении маяков. Который, правда, сейчас занят и придет через полчаса, максимум через час. Но не сюда. И мистер Сильвера (теперь мистер Башеви) должен ждать его на другой стороне морского вокзала, за паромами около служебного входа. Надо пройти по мостику через канал Сан-Себастьян и…

– Да, да, – говорит мистер Сильвера. – Я знаю, где это.

Но раньше дорога туда выглядела иначе, думает он, шагая по пустынным набережным канала Скомендзера, где ничего, кроме фасада заброшенной церкви, не напоминает эпоху торгового дома Фуггер, который занимался не всегда легальными операциями импорта-экспорта. Работа, напоминает он себе, очень похожая на ту, за которую ему снова придется взяться, а тогда она была ему доверена молодым Гансом (или Андреасом?) Фуггером, когда его самого звали… как?

Элиаш?.. Де Пинхас?.. Гинзберг?..

Трудно сказать, это было так давно.

3

Как все обстоит на самом деле, он знает ничуть не больше меня, сказал мне Раймондо. После Козимы, с ее путаным, восторженным рассказом, первым серьезным его информатором стал преподаватель Армянского колледжа отцов мхитаристов[57], старый друг семьи, которого Козима не постеснялась разбудить посреди ночи.

Он сообщил много разных сведений, по большей части библиографического характера, но категорически отказался высказать личное мнение по этому поводу. С точки зрения церкви, сказал он, слухи о существовании некоего еврея, проклятого Господом по пути на Голгофу, не имеют исторического основания. Эта легенда, возможно, родилась в результате следующего недоразумения: апостолу Иоанну было сделано двусмысленное обещание земного бессмертия; о нем говорит сам Иоанн в конце своего евангелия. Это обещание было ошибочно перенесено на того самого еврея – но как осуждение и проклятие. Что касается предполагаемого сапожника Ахсвера, который якобы не разрешил Иисусу передохнуть на пороге своей лавки и за это был приговорен не умереть никогда, а блуждать по свету до самого Судного дня, то в Священном Писании не имеется никаких свидетельств на эту тему.

– Однако церковь, – лихорадочно заговорила Козима, – не может исключить…

– Церковь вообще ничего не исключает, – сказал мхитарист по телефону. – Но сейчас ее правило – соблюдать крайнюю осторожность. Мы живем не в конце Средних веков (когда эта легенда начала распространяться в Европе) и не во времена Паулюса фон Айтцена, шлезвигского епископа, который встретил в Гамбурге бродягу-еврея по имени Агасфер, слепо поверил его рассказу и стал распространять о нем подробности, прозвав его Der Ewige Jude – Вечным жидом; а в Италии и других странах его переименовали в Блуждающего еврея.

Эта история затем была подхвачена Гете, Шамиссо, Ленау, Гамерлингом и многими другими, вплоть до Эжена Сю с его популярным романом. Но с разными добавлениями и интерпретациями: как если бы бывший сапожник сам варьировал свой рассказ, делая его понятным и доступным современным слушателям.

Французский историк Эдгар Кине (именем которого в Париже названы бульвар и станция метро за вокзалом Монпарнас) опубликовал нечто вроде дневника под названием «Таблички Вечного жида», в которых этот персонаж представлен как символ не только кочующего и беспокойного еврейского народа, а всего человечества на его бесконечном и неопределенном пути.

– Но, – спросила Козима по телефону своего мхитариста, – как на самом деле выглядело происшествие с Христом? Неужели мистер Сильвера – воплощение доброты и терпимости (хоть он и способен проявить упрямство, как в эпизоде с бульоном) – действительно захлопнул дверь перед лицом измученного Назаретянина, шатающегося под тяжестью креста, который хотел только минутку отдохнуть на его пороге?

На этот вопрос – и чего бы я не отдала, чтобы быть на месте Козимы! – Давид, во время беседы у окна, ответил одним из своих неподражаемых неопределенных «Аа…».

Однако мхитарист объяснил, что первый грубый, примитивный вариант легенды очень скоро был отвергнут. Уже у Гете все происходило иначе: Раймондо проверил это в своей библиотеке. (Хотя, по мнению Раймондо, мистер Сильвера, как бы он ни назывался в паспорте, например Ашвер, был либо опасным сумасшедшим, либо не менее опасным мошенником, способным обдурить и меня, и Козиму.)

У Гете Ахасвер не захлопнул дверь перед лицом Христа. Единственной его виной было то, что, увидев Христа в руках солдат, тащивших его сквозь беснующуюся толпу на казнь, пробормотал – с жалостью, гневом, беспомощным отчаянием:

– Ach! Er hat mich nie hören wollen… (Ах черт, ведь я же ему говорил. Но он не стал меня слушать…)

И правда, он тысячу раз говорил ему, сыну назаретского плотника, что нельзя подставлять другую щеку. Это неправильный путь. Проповеди бесполезны; кротость, смирение, подчинение воле Божьей никуда не ведут. Он, сын иерусалимского сапожника, тоже стоявший за истину и справедливость, выбрал другой путь. Об этом свидетельствуют шрамы, которыми он покрыт. И хотя он не думает, что победа близка, он не ослабнет духом и будет продолжать…

«Блуждать ему без цели», – постановил тогда Некто (не бедняга, который шел на смерть, а Некто другой, кто уже принял или скоро примет главные функции наверху: кто-то вроде нового Президента, как поняла Козима).

Но победа была близка. Победа – это Голгофа. Даже если сын сапожника этого не признавал.

* * *

Вот куда привели нас объяснения мхитариста и немые информаторы, лежавшие на столе. Что же касается рассказа Козимы, в нем было трудно (и остается трудным) различить правду и фантазию.

Дело в том, что даже Раймондо не сумел установить, что именно Давид ей рассказал, а что она поняла из его рассказа (или попросту вообразила). С такой женщиной, как Козима, почти невозможно это определить. Поэтому, я уверена, Давид и выбрал ее в конфидентки: не потому, что боялся, что я ему не поверю, а потому, что в ее пересказе некоторые подробности я могла бы воспринять с большей терпимостью.

Что касается Раймондо, то для него были важны различия не столько между реальностью и воображением, сколько между тем, что он считал больной фантазией или расчетливой выдумкой так