Венецианский роман - Карло Фруттеро

– Кто? А что ему надо? – спросил Раймондо.

Альвизе пожал плечами.

– Синьор Базеджо, – повторил он.

– Но кто это? Его послали ко мне? По поводу матрацев?

Но Альвизе молча смотрел на него пустыми, ничего не выражающими глазами: то ли не знал, то ли не слышал.

Раймондо в нетерпении вышел, а через минуту я услышала, как синьор Базеджо говорит, что он звонил в отель и ему сказали, что я здесь. Но здесь телефон был все время занят, и тогда он…

Это не был посыльный из магазина матрацев, это был Давид.

– Ну конечно, конечно, – говорил Раймондо. – Вы правильно сделали, что пришли.

Последовал обмен любезностями. Спасибо. Прошу вас. Дайте мне ваш плащ. Не за что. Входите, входите. Идите за мной. Не хватало только «Ваш покорный слуга».

Вот так это было: без всяких кружений птиц или других знаков-предвестников; ни грома, ни молний, ни пророческих воплей Кассандры. Во время этого невероятного напряжения, когда я ожидала вердикта, не происходило ничего, кроме обмена банальными фразами, и до меня доносились любезные интонации приближающихся голосов. Как расшифровать эти фразы? Что они предвещают?

Чтобы увидеть в них хорошие предзнаменования, я уцепилась за то, что они звучали как обычные любезности. Не было никакой паники или возбуждения в их диалоге; наоборот, отъезд отсрочен, Давид мог остаться до завтра, даже до понедельника.

Но в то же время, говорила я себе, наша встреча в самолете тоже произошла под знаком банальности. Земля не задрожала и небо не воспламенилось, когда мы встретились на площади Сан-Бартоломео. И мне вспомнилось, как вечером у Раймондо, в день моего приезда, когда гости, болтая, усаживались за стол, мне пришла в голову нелепая мысль: ведь и Тайная вечеря могла происходить так же: апостолы, усаживаясь за стол, обменивались банальными фразами и житейскими новостями – тетя Руфь чувствует себя лучше; а что потом сказал этот фарисей; так это правда, что старый Эзра хочет жениться на юной Абигэйл?..

Я машинально встала; когда Давид появился в дверях, я тоже, сама не знаю как, приняла обычный вид и, как это ни абсурдно, самым будничным тоном спросила:

– И что? Когда?

– Сегодня вечером, – сказал он. – Я должен уехать сегодня вечером в девять часов.

– Самолетом?

– Нет, морем. Грузовым судном.

– От пристани Ца́ттере, – сказал Раймондо, поддавшись демону педантичности, – а не из Маргеры.

– Да, из Ца́ттере, – подтвердил Давид.

И он прибавил, без всякой связи с предыдущим:

– У меня новый паспорт, теперь моя фамилия Башеви.

– Понятно, – сказал Раймондо, имея в виду, по-видимому, то, что он понял, почему Альвизе назвал его «Базеджо».

Мы разговаривали как заводные куклы, а потом в невыносимой тишине, которая наступила, я даже не услышала ни эха криков Цирцеи, ни отчаянных жалоб Дидоны. Но что еще мы могли делать в почти XXI веке?

В конце концов мы сели, и наш век своей железной рукой заставил нас обратиться к таким дедраматизирующим средствам, как сигареты, предложение кофе, – нет, спасибо, а где, простите, пепельница. Со стороны Давида последовал краткий отчет о бюрократических осложнениях, которые его задержали. Спокойно текущая светская беседа, прямо-таки телевизионное ток-шоу с Гостем высокого ранга, слегка испуганной Ведущей и проводящим интервью невозмутимым Журналистом.

Сидя в кресле, скрестив свои длинные ноги – края его брюк и ботинки (английские, поношенные, но добротные, подходящие именно тому, кто много ходит) еще мокры от дождя, – бывший мистер Сильвера отвечает на вопросы.

– И часто вам приходится менять паспорт? – спрашивает с почтительным интересом Раймондо-Журналист.

– Смотря по обстоятельствам, – спокойно отвечает Гость. – Один и тот же паспорт иногда может служить годами, а иногда дела идут так, что надо чаще его менять. К тому же, естественно, со временем дата рождения становится устаревшей.

– Ну да, конечно, – бормочет Журналист, а Ведущая посылает в публику смущенные улыбки. – А проблема работы? То есть, хочу я сказать, средств на жизнь?

И здесь так же, объясняет великий путешественник. Иногда тебе достается вполне нормальная работа, как, например с «Империал турс». А иногда приходится выполнять поручения более сомнительные, бог знает какие, или выкручиваться день за днем, перебиваясь случайными заработками. В любом случае все так устроено, что он может… должен… всегда продолжать свое путешествие, нигде не задерживаясь.

– Но здесь, в Венеции, вы задержались больше трех дней, – живо вмешивается Ведущая.

– Аа, но это было противозаконно, – отвечает Гость, – это было нарушением правил. – И хотя он ни о чем не жалеет, ему придется дорого заплатить за это.

* * *

– Да, таки дорого, – говорит себе нарушивший правила Гость. Но это не помогает ему избавиться от угрызений совести; он чувствует себя виноватым перед женщиной, сидящей на диване напротив него, так что во время своих объяснений, признаний, уточнений он избегает смотреть на нее.

Он хотел бы сказать ей больше, объясниться яснее, оправдаться убедительнее. Хотел бы, по крайней мере, попросить прощения. Но в то же время он благодарен ее заботливому другу за то, как тот ведет беседу – полную недоговоренностей и осторожных намеков. И он пользуется этим, чтобы отодвинуть момент, когда они, выйдя из дома Раймондо, окажутся наедине – в их последние часы.

XII. Выходя, они выходят, мы выходим, мы вышли…

1

Выходя, они выходят, мы выходим, мы вышли, они вышли и оказались в абсолютном ноябре. Наши последние часы переплетаются, путаются, предметы распадаются на части, растворяются в осенней серости, соединяются, снова расходятся, чтобы брести каждый своим путем в обесцвеченном синтаксисе города.

От утреннего ливня повсюду стояли лужи, и даже каналы казались вздутыми, как будто вытекали из водосточных труб. На улицах почти не было людей.

Я не знаю, он не знал, мы не знали, куда пойти; все казалось невозможным, и проходящие минуты ничем не были наполнены; было даже нежелание растягивать их. Ко мне вернулось старое отвращение к паузам, временны́м зазорам; я как будто высокомерно говорила Времени, как противному шоферу такси: «Сдачу оставьте себе, мелочь мне не нужна».

Но какое уж тут высокомерие, девочка, какой шофер такси, когда Время вновь обрело свои колоссальные пирамидные размеры, а ты шагаешь внизу, микроскопический, неразличимый силуэт, думая о каких-то, в равной степени бесполезных, возможностях его заполнить: удовлетворить ли, наконец, свое любопытство и взглянуть на фрески Порденоне (открыт ли Ка-д’Оро во второй половине дня?) или вернуться в отель, чтобы предаться прощальным ласкам? Снова посетить места, уже отброшенные в далекое прошлое, – площадь Сан-Бартоломео или улицу Делла-Мандола? А может быть, пойти в кино (даже это мне пришло в голову) – посмотреть на