Венецианский роман - Карло Фруттеро

Так у нас еще полно времени, говорят они себе, радуясь этому неожиданному апокрифическому богатству. И они входят в церковь с таким видом, будто они гуляющие туристы, располагающие кучей свободного времени.

5

Это была моя обычная ребяческая идея: прибавить еще и эту церковь к мостикам и каналам, к чугунным решеткам и перекресткам улиц, ко всем вещам, «увиденным с Давидом», к которым позднее я смогу вернуться с меланхолической жадностью памяти. Но как только мы переступили порог, я поняла, что идея была неудачная.

Интерьер был грандиозный, пышный, со множеством импозантных ламп и горящих свечей, но дальние углы церкви оставались в тени. Именно такой таинственный полумрак я любила всегда (кроме короткого увлечения францисканским стилем в 14 лет), но сейчас, с Давидом, это производило совсем другое впечатление.

Почему все такие маленькие, подумала я сначала, и стала разглядывать людей. Их было довольно много: кто-то молился коленопреклоненный, кто-то – сидя на скамье; одни люди выходили, а другие входили и останавливались, чтобы рассмотреть картину или статую. И все казались мне крошечными рядом с монументальными пилястрами, под этими высокими сводами. В общем, снова возник наводящий тоску эффект «пирамид», и я снова погрузилась в свои мутные мысли.

А затем (хотя все представлялось мне и крутилось в моей голове одновременно) и сама церковь произвела на меня травматическое впечатление: снова появилось ощущение расстояния между нами. Здесь Давид снова стал мистером Сильверой или мистером Башеви, про́клятым сапожником древней легенды. И хотя «информаторы» Раймондо пересмотрели и уточнили некоторые детали, каков бы ни был контраст между их методами, каковы бы ни были расхождения между «попутчиками», человек, стоявший рядом со мной, вынужден, в соответствии с легендой, блуждать по миру без конца и без отдыха до самого Судного дня.

И в таком настроении я села на скамью. Он сел рядом.

Вдоль величественных пилястров на стенах висели картины со сценами другого – гораздо более короткого – пути. Арест. Терновый венок. Крест. Святые женщины. Посредственные полотна XVIII века, почти такие же, как в коллекции Званич, подумала бы я до вчерашнего дня. Но сейчас я их видела другими глазами: более заинтересованными? глазами той эпохи? глазами очевидца? И я спрашивала себя: как их воспринимает Давид, может быть, по прошествии веков он устал думать о них? Или то, старое происшествие продолжает мучить, жечь его душу? Кем ему представляется этот Другой? Победителем? Может быть, Другой, позволив себя арестовать и приговорить к смерти, и правда заслужил свой триумф, эти бесчисленные храмы, алтари, статуи и великие произведения живописи… В то время как он, бедолага, даже не имеет крыши над головой.

Я решилась спросить его:

– А у тебя никогда не было своего дома?

– Аа, – сказал он со своей тонкой, как травинка, улыбкой, – зачем он мне?

– Но ведь ты все-таки вынужден возвращаться в разные места. Ты мог бы иметь дом, например, здесь и время от времени приезжать сюда, как делают многие иностранцы… Я могла бы заниматься твоим домом, пусть даже не встречая тебя, хочешь?

– Это слишком сложно. Не имеет смысла – для того, кто всюду проездом.

Но я ясно вижу, как он приезжает тысячу лет тому назад в допотопную Венецию, вытаскивает из сумки большой ржавый ключ, входит в свою жалкую низенькую лачугу, стоящую среди заборов и примитивных мостиков, переброшенных через каналы, вокруг – облака комаров, а на горизонте бесконечные тростники и пустынные островки. Внутри грубый стол, копченые рыбы висят над печуркой, простая, но чистая постель, и записка, в которой написано…

– Это было бы место, где можно немного отдохнуть, – настаивала я, – что-то вроде приюта.

– Нет, – ответил он. – случится пожар, или наводнение, или нашествие гуннов, или французы обстреляют из пушек. Вещи…

– Ну да, вещи устроены так…

Я спросила себя, знал ли он тот приют, что-то вроде ночлежки для моряков и паломников, который когда-то находился там, где сейчас сады Бьеннале; этот приют был разрушен все тем же Наполеоном вместе с соседним монастырем. Он назывался «Приют Господа Иисуса Христа», и мне захотелось узнать, случалось ли ему по иронии судьбы провести там ночь (если, конечно, «вещи», которые устроены так, допускают иронию).

– Но ведь это должно быть ужасно грустно – видеть, как все исчезает, одно за другим, горит, разрушается, разваливается от времени…

– Да, но много новых вещей появляется и развивается, год за годом…

И правда, он ведь наблюдал, как рос этот город, как строилась эта церковь. Сначала появилась строительная площадка, кишевшая каменщиками, потом был воздвигнут громадный неф, за ним кровля, сооруженная церковь заполнилась замечательными мраморными статуями, мозаиками, изукрашенными алтарями, драгоценными дарохранительницами, пюпитрами, балюстрадами, креслами, изготовленными самыми искусными мастерами. В течение следующих веков здесь добавлялись великолепные скульптуры, картины и фрески, созданные великими художниками, настенные каменные доски в память выдающихся мужчин и женщин, грандиозные гробницы отважных воинов, идеальных дам, патриархов, дожей, капитанов, послов, известных купцов. Какое впечатление должно было произвести на Давида это фантастическое нагромождение, этот невероятный исторический концентрат? Есть ли у него ощущение, что это не имеет никакого отношения к нему, с его маргинальной жизнью? Или, наоборот, колебания истории напоминают ему его собственные бесцельные путешествия и приводят к вечным пирамидам?

И я снова почувствовала себя раздавленной этими огромными стенами и колоннами, совсем крошечной и очень далекой от мистера Сильверы, или Башеви – неважно, и я снова подумала о легенде, о двух расходящихся дорогах, о двух противоположных приговорах, о бедном паломнике, не имеющем цели; я смотрела на него, не зная, что сказать, что сделать, кроме того, чтобы подняться со скамьи, взять его под руку и идти с ним по огромному пространству церкви (теперь было ясно, что заходить сюда не стоило).

6

Мистер Сильвера чувствует тепло руки своей спутницы через потертый твид рукава, и он отвечает на это маленькими знаками благодарности, когда они идут, переходя от одного Стояния Крестного пути к другому, в глубину храма. Но в этой ласковой теплоте ощущается что-то вроде сочувствия, которое ему не особенно нравится.

Конечно, дело не в гордости. Но мистер Сильвера не согласен с теми, кто объявляет его воплощением храбрости, неутомимости, героического упорства. Он-то совсем не так видит свое бродяжничество и свое одиночество.

Он не претендует на то, чтобы быть символом побед или поражений, славы или унижения, думает он, когда они идут вдоль нефа к чудесному, сверкающему апофеозу красного и золотого в самой глубине храма. Ему кажется, что он снова слышит монотонный, почти