Венецианский роман - Карло Фруттеро

И действительно, как только они вошли в зал, на три четверти уже заполненный, тут же требовательно поднялась женская рука, чтобы привлечь их внимание, и еще двое повернули головы для приветствия; в улыбках, которые его спутница посылала в ответ, он не заметил ни малейшего усилия, ни тени раздражения. И он понимает, что с ее стороны происходит как бы разведка, проверка прочности того мира, в который она должна будет вернуться, когда он уедет; она хочет убедиться, что этот мир еще существует, что и завтра она сможет рассчитывать на человеческую поддержку, хотя бы на отвлечение застольной болтовней.

– Подожди меня, ладно? – говорит она весело. – А пока закажи что-нибудь.

И уходит, пробираясь между столиками.

К мистеру Сильвере подходит хозяин, которому достаточно одного быстрого взгляда, чтобы распознать значительную личность, играющую роль ничем не примечательного человека; такие люди время от времени появляются в его знаменитом заведении. Он сам выбирает ему столик, сам принимает заказ и уходит выполнять его.

Оставшись один, мистер Сильвера зажигает сигарету и осматривается. Он замечает недалеко от себя смятую газету, лежащую на пустом стуле, наклоняется и берет ее; оказывается, что это шведская газета трехдневной давности, он аккуратно складывает ее и кладет в карман.

На завтра, думает он.

Она все еще стоит внизу и, как все в баре, оживленно болтает, поправляя иногда свои волосы, смеется со своими знакомыми, и мистер Сильвера сожалеет о том, что не сумел записать ее голос на пленку.

И у него не останется даже ее фотографии.

Но фотография (а в прежние времена это была бы миниатюра, камея, прядь волос в медальоне) быстро тускнеет, в ней остается не больше жизни, чем в старой газете из Стокгольма, из Гонконга или из Каракаса.

Приходит официант с набором разнообразных закусок – холодных и горячих – и с чайником, который мистер Сильвера предусмотрительно заказал. А она, вернувшись к их столику и бросив свою сумку на пустой стул, говорит:

– Ну и зануды, извини меня.

Потом рассматривает поднос и комментирует:

– Гм, чудесно! Но, может быть, без чая; на сегодня уже достаточно, это слишком… – она ищет слово и с улыбкой добавляет: – Слишком оздоровительно, ты не находишь? Что может быть лучше мартини? Здесь они готовят божественные коктейли, – прибавляет она, обращаясь скорее к официанту, нежели к нему, нарочито легким светским тоном, с переливающимися модуляциями.

Но это продолжается недолго – лишь пока она пробует закуски и с видимым блаженством отпивает несколько глотков божественного напитка.

– Совсем неплохо, – произносит она с наигранным интересом.

– Да, замечательно, – соглашается мистер Сильвера.

Они в молчании грызут какие-то изысканные шарики из поленты до тех пор, пока становится невозможно скрыть, что им обоим не до еды.

– Попробуй еще это.

– Спасибо, не могу.

– Но потом ты будешь голоден.

– Не думаю. А в крайнем случае всегда найдется немного печенья.

– А тебе случалось быть по-настоящему голодным? Так, чтобы наброситься на сырую репу, к примеру, или поджаренную на вертеле мышь?

– Да, случалось.

Они больше не едят, больше не пьют. Не разговаривают. Она откидывается на спинку стула, глубоко вздыхает.

– Давид, ты мне совсем не помогаешь, сейчас ты – Еврей Молчащий.

– Я хочу тебя всю, – шепчет мистер Сильвера.

Теперь молчит она, долго.

– Так что ж ты молчишь?

Ее неуверенность и робость пропали; в ее состоянии, когда кажется – сделай одно резкое движение, и все разлетится на кусочки, – нужные жесты сделались естественными и легкими.

– Да, ты прав; это то, что нужно. Только не в нашем отеле, поищем другое место, другую гостиницу.

Это чтобы все было другим, думает мистер Сильвера, чтобы можно было запомнить или, наоборот, забыть, в зависимости от того, как получится.

И они отправляются в паломничество по улицам Венеции, которые в этот час заполнены людьми, настоящий муравейник; они легко вливаются в толпу венецианцев, возвращающихся с работы, у каждого своя конкретная задача: кило сахара, бархатная юбка, визит к золовке, встреча с подружкой, выпить омбру-другую с приятелями.

Мистер Сильвера испытывает приступ пронзительной вечерней тоски и невыносимой нежности ко всем и ко всему, который он попытается преодолеть, отдав себя всего своей контессе с разбитым сердцем – в «Гориции», гостиничке, занимающей узкий кусочек фасада между рестораном и магазином игрушек.

* * *

Выплываешь из водоворота, из пламени взрыва, и только тогда начинаешь различать сквозь полуопущенные ресницы белизну подушки и на ней дурацкую штопку неправильной формы. И чуть-чуть позже видишь, что белый цвет имеет неприятный серый оттенок, а штопка сделана плохо. Слева льется тусклый свет, на столике пустая пепельница, вся в пятнах от потушенных сигарет. Немного выше, в стене неопределенного цвета – то ли картофельной шелухи, то ли подгоревшего гренка, – торчит гвоздь, на котором ничего не висит.

Теперь становится понятно, что свет идет из-под маленького абажура на хромированной ножке, вделанной в трапециевидную подставку из черного пластика. На полу валяется знакомая женская туфля, полуприкрытая чем-то непонятным, поблескивающим в тени, что постепенно обнаруживает свою природу – желтое шелковое покрывало, брошенное на спинку стула, откуда оно постепенно сползло на линолеум, где и осталось.

Медленно и томно появляются ленивые завитки мыслей, нежное замешательство: кто есть кто, где кончаюсь я и начинаешься ты в этом все еще очень тесном объятии. Моя рука снова осторожно гладит его длинный шрам. Его спина, все его тело лежит неподвижно, бессильное (а точнее, изнуренное); оно вызывает ощущение блаженства, но не без чувства вины: бедный, в эти два с половиной дня он должен был работать и днем и ночью, и еще раз, а теперь снова, хотя, конечно, он и сам хотел…

Возникают как-то первые слова, соединяясь в нечто связное:

– Устал?

– Ммм…

Так и хочется благодарно погладить затылок, но сказать что-то, даже два слова, сейчас невозможно. Мои глаза, наконец-то полностью открывшись, проводят рекогносцировку местности: шкаф прямо у кровати, а рядом под единственным окном – маленькая раскладушка. Из-за этого комната, уже и так очень скромных размеров, предоставляет своим обитателям лишь минимальные возможности перемещения. Но ведь это номера, услужливо подсказывает память, гостиницы «Гориция»; какие же клиенты тут: главным образом молодые пары с ребенком, с ограниченными средствами или вообще бедные; они останавливаются вместе с плодом своей любви… И я вижу, что на гвозде появляется «Буря» Джорджоне, таинственное полотно, которое, по мнению некоторых специалистов, изображает «Бегство в Египет», или скорее, судя по уютному, такому миленькому пейзажу, «Отдых на пути в Египет» – перерыв после многих дней мучительной дороги по пустыне… Потом Джорджоне расплывается, на холсте возникает первобытное, бесконечное море песка и скал, ни одного дерева, только редкие сухие кустики, а