Венецианский роман - Карло Фруттеро

Но, хотя мы и не вошли в пустой зал, где кассирша читает книгу, а билетер в бежевом костюме ждет стоя, чтобы кто-нибудь протянул ему билет, который он разорвет пополам, и тогда он сойдет со своего пьедестала скуки, хотя эта картинка осталась за нами сзади, на десять или двадцать шагов, я еще была погружена в нее и даже представляла себе дальнейшие события: вот кассирша, оторвавшаяся от своей книги, вот билетер, вот раздвигающийся зеленый занавес, вот ряды пустых кресел в темноте (я никогда не схожу в кино с мистером Сильверой!), а там, на экране, look, look, пробегают разные вапоретто, улицы, острова, площади, обнаженные тела в объятьях друг друга, три дня в Венеции, страсть в лагуне, любовь, которая невозможна, – это наш фильм.

Гулкие вздохи, громкие перешептывания:

«Я никогда тебя не забуду».

«У меня никогда не было такой женщины, как ты».

«Обними меня крепче».

«Поцелуй меня».

Разве можно все свести к этому?

Возможно, вероятней другой сценарий: он идет к своему судну у пристани Ца́ттере, и вдруг кто-то выскакивает из тени, и Давида настигает автоматная очередь.

Или такой: вдруг из-под темной арки, к которой мы приближаемся, нам преграждают дорогу два агента Интерпола и суют под нос фотографию с надписью WANTED – «в розыске».

– Мистер Давид Ашвер Сильвера, он же Дэниел Ашвер Башеви, он же сапожник Ахасвер?

– Да, это я.

– Вас разыскивают в тридцати четырех странах. Вы арестованы!

Но никто не выскочил из-под арки, город был как будто покинут людьми, голуби оказались воронами, все кошки стали черными, и последняя печальная прогулка двух любовников превратилась в неотвратимую отмену их первого беззаботного маршрута, когда места, памятники, дворцы выходили им навстречу как будто только что возникшие, а теперь они постепенно удалялись один за другим, погружались обратно в неизвестность и невидимость.

Венеция, казалось, превратилась в Местре.

И лишь в местном захудалом кинотеатре, где идет американский фильм 50-х годов, она могла бы его спросить, взяв за руку и глядя на него затуманенными глазами:

– Скажи мне, Джон, ты действительно Вечный жид?

– Да, дорогая, я действительно Агасфер, я сбежал с «Царицы Ионического моря», и сейчас я тебе все скажу, я тебе все расскажу.

Это все легенда, миф. А впрочем, что значит «все»?

Мимо закрытой двери лавки сапожника, мимо северо-западных ворот города идет каменистая пыльная дорога. Толпа любопытных – кто-то в возбуждении кричит, кто-то плачет; солдаты, проклинающие свою работу в трехчасовую жару, а заодно и Палестину, и евреев с их вечными запутанными историями, проталкивают сквозь толпу человека, который тащит на плечах тяжелый крест: давай-давай, назад, я говорю, дорогу, дорогу. Сорняки и репейники между редкими лачугами, какая-то дворняжка бежит и лает на ящерицу, и все это происходит в спешке, быстро проходит и сразу забывается, цвет туники, визг девочки, волна воздуха, пахнущего тмином, а этим вечером в девять часов все это будет уже смутным, приблизительным воспоминанием в устах того, кто там был и видел «все это».

Но это, как и остальное, ни к чему, подумала я.

Так мы и шли в тяжелом молчании, в три часа пополудни; поднялись по ступенькам еще одного мостика, спустились по другим. Мне было очень плохо, так плохо, что я отбросила эвфемистические формулировки и сказала себе с моей обычной прямотой (свойство, которое я утратила в последние три дня): я страдаю, я по-настоящему страдаю. Из-за чего? Из-за кого?

И я сразу увидела огромную диспропорцию между таким острым страданием и тем, кто его вызвал: человек, которого я знала только три дня, которого я вообще бы не узнала, если бы летела другим рейсом или если бы вышла на эту проклятую площадь Сан-Бартоломео на полчаса позже. Это невыносимо, просто абсурдно быть в таком состоянии (вся перевернутая, несчастная, опустившаяся; хуже, чем «Покинутая» у Сандро Боттичелли) из-за какого-то человека, блуждающего или не блуждающего по миру. О, как я хотела бы (если бы только могла) дать ему сейчас уйти, не прощаясь, никогда больше его не видеть и не думать о нем – будто я его никогда и не встречала.

Аккуратный летописец не преминул бы отметить, что именно у входа на этот мостик на один короткий миг (со всеми смягчающими обстоятельствами) я отреклась от мистера Сильверы.

2

Мистер Сильвера не произнес до сих пор ни одного слова, но он знает, что обязан прервать это тяжкое молчание. Это он покидает ее, это он меньше чем через пять часов сядет на новый корабль и отправится к новым людям и новым землям, а ей придется в одиночестве возвращаться к своей прежней обычной жизни.

Однако мистер Сильвера продолжает беспомощно молчать; как будто все слова всех его языков покинули его. Он тоже машинально шагает в каком-то оцепенении; он не находит силы противостоять тому, что они видят на своем пути: витрина скобяной лавки; старик, несущий плохо перевязанный пакет; мокрая афиша, объявляющая о концерте для кларнета в театре «Фениче»; парнишка, который, сидя у руля, правит грузовой баржой. Беззащитный, подавленный, мистер Сильвера начинает испытывать огромную, ужасную жалость ко всем: к хозяину лавки, который годами трудился, экономил, влезал в долги; к парнишке, который в воскресенье приплывет на континент и помчится куда-то на своем «кавасаки»; к старику, с которым плохо обращается невестка; к кларнетисту, который не обладает достаточным талантом и никогда не будет выступать на сценах Вены или Нью-Йорка; все это, абсолютно все, сжимает ему сердце. И даже – мистер Сильвера вспоминает английское слово – breaks, это разбивает ему сердце.

Может быть, прервать это тягостное молчание и сказать, что все в жизни – heartbreaking?

Мистер Сильвера втаскивает одну ногу, потом другую на ступеньки очередного мостика. Он знает, что должен помочь своей спутнице пережить драму, обязан найти слова утешения, сделать так, чтобы она поняла, что причина его всеобъемлющей нежности и жалости – это она, что эта жалость и нежность – именно к ней. Но он по-прежнему смиренно молчит, кое-как волоча ноги. Он осознает, что такая беспомощность есть следствие его давней привычки к уклончивости, его вечного балансирования между косвенным и поверхностным. Но это не избавляет его от угрызений совести. В нужный момент он не способен помочь тому, кто в нем нуждается, – вот к какому выводу он приходит на середине мостика.

По каналу несется серая моторка, на борту которой – мужчина и ребенок, и мистер Сильвера провожает ее взглядом; он охвачен волнением от простой мысли: завтра ребенок будет снова делать уроки, а отец – мастерить полку