Венецианский роман - Карло Фруттеро

молодого Фуггера: а это как раз был год, когда Фуггер заказал свой портрет Джорджоне. И понятно, что ему и через пять веков не стоило никакого труда узнать его в картине коллекции Званич, хотя этот портрет и подделка. Понимаешь?

– Нет!

– Потому что ты не хочешь понять. Потому что ты упрямо продолжаешь считать, что история, рассказанная Давидом, – это куча вранья.

– Нет, не считаю я так. Я думаю, что он сам серьезно верит в то, что говорит. Но тогда я вынужден считать его совершенно не в себе…

– Да подожди еще минутку. Представь себе Федерхен: у нее в руках купленный за несколько миллионов Джорджоне, которого за границей она может продать за несколько миллиардов. Что ей делать? Вывезти картину в чемодане легко, но это бесполезно: как только станет известно о найденной работе Джорджоне и повсюду в газетах появятся ее фотографии, бывшие владельцы портрета узнают его, и итальянские власти потребуют вернуть картину. Значит, надо получить официальное разрешение на вывоз. А тогда уж попробуй вернуть картину! И вот тут-то вступают в игру коллекция Званич и сговорившийся с хозяйкой Пальмарин. Но слушай, может быть, тебя все эти подробности не интересуют, слишком получается длинно, тогда…

– Умоляю, продолжай, только не злись.

– Так вот. Знаешь, что именно делают или делали раньше (сейчас к выдаче разрешений относятся внимательнее), чтобы вывезти ценный рисунок с официального разрешения? Его запихивают в кучу неинтересных рисунков и картин, и всё вместе представляют в Артнадзор, а там после беглого осмотра – бим, бум, бам – ставят печати, и порядок. Но с найденным Джорджоне это не пройдет: Джорджоне есть Джорджоне, и если Федерхен его распознала, то и эксперты Артнадзора могут его тоже распознать.

– Ну конечно.

– Поэтому надо им отвести глаза, чтобы по поводу подсунутой картины даже не возникало ни малейшего подозрения. Как будто они ее уже видели, и не один раз…

– Бог мой! – вскрикнул Раймондо (который все-таки далеко не дурак). – Ты хочешь сказать, что картина, подсунутая в коллекцию Званич, – это специально изготовленная копия? Которую нарочно вставили туда перед тем, как настоящую картину представить в Артнадзор?

– Конечно. Персонаж, исключая герб, тот же. Но в копии от манеры Джорджоне (уже плохо различимой в оригинале – из-за работ по реставрации) не осталось и следа; теперь это выглядит как грубая, гротескная подделка восемнадцатого века, мазня в духе всей коллекции. Вот почему не только коллекционеры, знатоки, профессионалы (как твоя покорная слуга), но даже и специалисты из Артнадзора и его директор проходили много раз мимо этой работы, не испытывая ничего, кроме скуки и разочарования. В конце концов, зачем им проверять еще раз – после того, как портрет и вся коллекция уже получили разрешение на вывоз? Единственная опасность – что кто-то заметит лилии Фуггеров, и тогда возникнет подозрение, что это утерянный портрет Джорджоне.

– И что?

– А ничего: наши жулики превратили лилии оригинала в колосья, один-два мазка, и все… Вообще-то Артнадзор мог дать разрешение уже сегодня утром, если бы…

– Если бы я не позвонил утром Кьяре?

– Да, именно… Потому что Кьяра, после того как ты поговорил с ней о картине, всерьез заинтересовалась и отправилась в Артнадзор посмотреть на нее внимательнее; тогда и они встревожились. Они проверили картину на рентгене и увидели под недавно нарисованными колосьями лилии. Тогда они срочно вызвали Федерхен и Пальмарина.

– И те все рассказали?

– А что им оставалось делать? Они рассказали, что вставили подделку с согласия старухи. А теперь я тебя спрашиваю: как все это мошенничество обнаружилось? Кто узнал неизвестного молодого человека в поддельном портрете, где уже не было лилий, ни сверху, ни снизу? И как бы Давид мог узнать этого человека, если бы не был знаком с ним в то время? Если бы он действительно не был?..

Раймондо долго молчал. Потом раздался звонок – от его кудрявого хореографа (как я поняла), который держал его на телефоне примерно четверть часа.

Но за это время мое чувство триумфа исчезло. Потому что, наверно, до этого даже я не совсем верила в «исповедь» Козиме и версия безумца или жулика оставляла какую-то надежду… А теперь я со своей неумолимой логикой сама вырыла себе яму. Мистер Сильвера, конечно, и есть Вечный жид! Единственное, на что я могла теперь надеяться, – увидеть его в последний раз.

6

Телефонный звонок, хотя и короткий, помешал Оресте Наве вмешаться сразу же, и никто из его помощников – и уж подавно не этот дурачок Луиджи – теперь уже не мог взять ситуацию под контроль.

За знаменитым лирическим тенором вошла группа журналистов и фотографов, а через оставшуюся без присмотра дверь за ними потянулась толпа обожателей и охотников автографов – поклонников; самое это слово было Наве отвратительно, и его прямым долгом было не пускать их в отель.

Положив трубку, он быстро выходит из-за стойки, отдает знаком приказ своим подчиненным и рассыльным заняться только дверью и бежит к пузатой знаменитости с таким видом, будто готовится его защитить. Он понимает, что тот с радостью бы поучаствовал в такой импровизированной пресс-конференции (он приехал выступить с концертом, который оплатили нескольких богатых фондов: знаменитость такого калибра даже театр «Фениче» не смог бы пригласить), а потом (хотя некоторые сидящие в холле клиенты выглядят недовольными, а другие, среди которых толстяк из 104-го номера и псевдоанглийская супружеская пара из 421-го, – наоборот, расплываются в широких улыбках) мог бы даже исполнить каватину из «Эрнани». Но его вялые отнекивания дают Наве необходимый повод для вмешательства.

Одним рукавом с галунами он предупредительно обхватывает плечи толстяка, а другим властно удаляет самых нахальных журналистов, и вот через мгновение оба они оказываются в служебном лифте и едут в зарезервированный для певца 212-й номер.

Надо же, как некстати приходится заниматься этим говнюком, думает Оресте Нава. А он-то собирался сразу после телефонного звонка бежать и самому предупредить ждущую в тревоге контессу из 346-го номера.

7

Мы услышали стук в дверь (слегка театральный), и в библиотеку вошел, тут же остановившись, не сняв даже руки с ручки двери, Альвизе. Со своей лысой головой и ливреей в черно-красную полоску, со своей глухотой и венецианским диалектом он совсем не напоминал вестника классической трагедии. И не брата Лоренцо (обвенчавшего Ромео и Джульетту), и не Прокулея, приносящего Клеопатре коварное приглашение от Августа, и не взволнованного глашатая, возвещающего прибытие Агамемнона. Скорее уж это был Менегетто, вышедший прямо из комедии Гольдони «Кофейня» или из его же оперетты «Дачная лихорадка».

– Синьор Базеджо, – объявил он