Венецианский роман - Карло Фруттеро

– Послушай…

Мистер Сильвера оборачивается, удивленный, и видит, что она остановилась и обращает к нему спокойную улыбку.

– Я немного устала, – говорит ему она, – давай зайдем на минутку в этот бар?

С другой стороны моста, прямо на углу, находится бар, похожий на тысячу других таких же баров.

– Да, конечно, прекрасная идея, – говорит мистер Сильвера с запоздалой поспешностью. – Я тоже немного устал.

Он хотел бы сказать «спасибо», но у него не получается.

Зато она добавляет голосом, в котором звучит явная ирония:

– По крайней мере, там не будет сапожника, который нас прогонит.

3

На двери бара не было ни вывески, ни имени, и я его окрестила для начала «бар женской практичности». Невозможно без конца шагать по улицам, без конца пережевывая свои переживания, даже в Венеции. Начинают болеть ноги, мускулы тихонько напоминают тебе, что они тоже существуют, каждый шаг отдается в голове. Я ясно видела, что Давид, хоть и привык к бродяжничеству, очень устал, может, даже больше меня, и действительно, он с явным облегчением рухнул на деревянный стул.

Кроме нашего, было еще три пустых столика, и молоденькая официантка вышла из-за стойки и направилась к нам, но по дороге остановилась, чтобы небрежно вытереть их, сметая крошки на пол. Она сделала то же самое (чуть более тщательно) и с нашим столиком, а потом удалилась приготовить нам чай.

Мы смотрели друг на друга, можно сказать, физически, напрягая зрачки, сетчатки, оптические нервы, так чтобы они в самом деле служили инструментами зрения. И наше молчание стало иным, взаимное отторжение ушло куда-то в глубину, а эмоции опустились на уровень этого прозаического местечка, с его потрепанными занавесками в полоску, пакетиками печенья и шоколадками за стеклом, с краном, из которого капает вода, и крошками на полу. Здесь я уже прозаически видела перед собой усталого мужа, который должен уехать по делам, а сам в таком состоянии, что может завтра же заболеть.

– А если ты заболеваешь, – спросила я, – что ты делаешь? Как ты можешь лечиться, если всегда в дороге?

– Ну, да ведь я всегда здоров, более или менее. Все так устроено, что со мной не может случиться ничего серьезного.

– А это путешествие разве не рискованное? Ты сказал, что твой корабль…

Снова его тонкая, как травинка, улыбка.

– Нет, все так устроено, что для меня нет никакого риска. Думаю, что я скорее умру со скуки во время плавания. Буду читать старую газету, смотреть на бегущие волны и в конце концов пойду играть в карты с третьим помощником.

Я заранее знала ответ, но все-таки спросила:

– А мне нельзя уехать с тобой на этом корабле? Или встретиться в каком-нибудь порту? Почему невозможно стать кем-то вроде Блуждающей Еврейки?

Он ответил, что это уже кому-то приходило в голову – автору дешевых романов, шутки ради. Нет, рядом с ним никогда не было Блуждающей Еврейки и уж тем более Блуждающей Шиксы. Потому что…

– А что такое «шикса»? – спросила я.

– Нееврейская женщина или девушка. Но все равно, не в этом дело. А в том, что вещи так устроены…

– Да пошли они к черту, эти вещи! – закричала я.

Официантка посмотрела на меня из-за своей стойки с удивлением, но вместе с тем и с одобрением, а я расхохоталась. Отсутствие соперниц – евреек или шикс – уже было некоторым утешением. Давид тоже рассмеялся. Мы взялись за руки. И были почти в веселом настроении, когда покинули этот бар, который стал для меня (а может быть, и для него) «Баром орущей шиксы».

4

Но их веселость оказалась апокрифической. Некоторое время она их поддерживает, ведет вперед, действует как обезболивающее, создавая фантом жизненной силы в органе, который на самом деле уже вырезан. И даже если кажется, что смертельная боль прошла, то, что они несут с собой по улицам Венеции, есть только обрубок любви.

Апокрифическим является и их поведение: они ведут себя как обычная любовная парочка, тесно обнявшись, обмениваются нежными взглядами, часто останавливаются в укромных уголках, чтобы слиться в поцелуе, читают мемориальные доски на стенах дворцов, рассматривают то необычный герб, то разъеденную ржавчиной статую в глубине ниши.

Они почти не разговаривают, а их редкие фразы могли бы быть фразами из евангельского апокрифа.

– В то время жила во Фьезоле кузина моей матери…

– Был в то время в польском квартале Чикаго один противный букмекер…

– А когда мне исполнилось шестнадцать лет, во время соревнования по теннису, я сломала себе…

– И на французском берегу озера Леман мне встретилась вдова, косметолог…

И перед дверьми одной церкви, выглядевшей весьма торжественно, где продавцы обоих полов торгуют разного рода сувенирами – религиозными и светскими, тоже не произошло ничего запоминающегося. Они подходят к одному лотку, но молодая продавщица увлечена болтовней с юнцом из мясной лавки и не обращает внимания на двух ноябрьских клиентов, которые, со своей стороны, бросив взгляд на фальшивые кружева, фальшивые золотые украшения, фальшивые шелка, нагроможденные на шатком столике вещицы из фальшивого мрамора, удаляются, не перевернув все это презрительным жестом; она тихо говорит ему:

– Мне хочется подарить тебе что-нибудь на память обо мне, ведь у меня есть твоя монета. Но все эти поделки просто ужасные.

– Ну да, по правде говоря, они бы мне напоминали скорее о моих тургруппах.

Они стоят на ступеньках церкви, не решив еще, войти ли, но тут происходит небольшой эпизод, который, к сожалению, нельзя назвать «чудом ребенка из Вифании», прежде всего потому, что сам ребенок был апокрифическим: он из Портогруаро; должен вернуться туда на местном поезде и боится опоздать. Он возникает перед ними неожиданно; ему, наверно, лет десять, на нем голубая штормовка, а из носа течет.

– Сколько времени? – спрашивает он быстро, с тревогой.

Этот невинный вопрос поразил их в сердце, причинил физическую боль; они смотрят на мальчугана и ничего не отвечают. Он думает, что они не понимают языка, и повторяет медленно и отчетливо тот же вопрос, сопровождая его выразительным жестом: постукивает несколько раз указательным пальцем по левому запястью: пантомима отчаяния!

Наконец заторможенные иностранцы понимают, смотрят одновременно на свои часы и отвечают ему вместе:

– Без двадцати пять.

Этот ответ явно встревожил ребенка; он бегом несется к поезду, бросив им еле слышное «спасибо». Но это они благодарны ему – они как будто стали свидетелями чуда. Ведь во время апокрифической прострации предыдущего часа они на самом деле не переставали думать о стрелках часов, хотя ни разу на них не посмотрели. Про себя, тайно, они считали время,